Блабериды

В этом рассказе много личного — больше, чем мне хотелось. Кто такие блабериды? У этого слова есть официальная трактовка, но речь не о ней, так что гуглить не обязательно. Это не повесть о фантастических существах  — это рассказ о том, что нас окружает.

Если предпочитаете читать на планшете или электронной книге, скачайте рассказ «Блабериды» в формате fb2 или e-pub.

Блабериды

Около года назад один человек с неважной репутацией назначил мне встречу. Человека звали Сергей Братерский. Я и сейчас не могу понять его роль в случившемся, но без него рассказ будет неполный.

Как и все журналисты я люблю, когда человек из деловой среды назначает встречу. Это сулит либо слив информации, либо заманчивое предложение; а в конце концов, от всего можно отказаться.

В случае с Братерским сразу за уколом любопытства наступило тягостное предчувствие, будто меня втягивают во что-то против моей воли. На доли секунды его неторопливый голос сбил меня с толку, разбудив азарт и нетерпение, но, положив телефон, я почувствовал себя человеком, которому слишком настойчивый торговец продал ненужное.

Братерский был управляющим страховой компанией «Ариадна», совсем небольшой и малоизвестной, одной из тех наскоро сделанных страховых, о которых думаешь: переживет ли она полисы, которые продает? На ее логотипе буквы сплетались в узор настолько дикий, словно дизайнер загадывал ребус. Главный офис «Ариадны» находился в семиэтажном здании советской задумки, прямоугольном и сером, на крыльце которого бело-зеленая вывеска «Ариадны» терялась в пестроте турфирм и торговых представительств.

Иногда владельцы подобных фирм заказывали у нас рекламу, но брали всегда самый дешевый вариант, а потом изводили бесконечными согласованиями. Работать с ними было тягостно ввиду особой чванливости, которая свойственная бизнесменам средней руки. Мы звали их мозготрахами (но грубее).

Братерский не был медийной личностью и приобрел странную известность из-за нелепого инцидента трехлетней давности. В то время область сотрясали коррупционные скандалы. Пойманных чиновников определяли под домашний арест, крепили к ним устройства спутникового слежения, замораживали счета, а в иных случаях помещали в следственный изолятор.

На волне коллективного бесогонства люди почувствовали кратковременное родство с властью. Народ требовал правосудия быстрого и беспощадного, и власть не скупилась на публичные обещания. Журналисты соревновались в знании уголовного кодеса. Общественники распаляли друг друга на пресс-конференциях и круглых столах. Чиновники втайне мечтали прикрыть дверцу, из которой тянуло сквозняком новых скандалов, но вслух соглашались с необходимостью самых отчаянных мер. За пару месяцев маховик разогнался до такой степени, что угрожал стереть в порошок любого, кто подойдет слишком близко.

Потом информационную бурю сменило странное затишье, когда любое неосторожное слово могло быть интерпретировано, искажено, использовано против.

В эти дни Братерский дал интервью небольшой полурекламной газете, где в числе прочего иронично высказался насчет местных шишек, которые требовали наиболее суровых наказаний бывшим коллегам и партнерам. Братерский выразил симпатию некоторым подследственным, один из которых якобы дал городу даже чуть больше, чем украл. Наконец, Братерский проехался по депутату Христову, который проходил свидетелем по двум делам, и непрозрачно намекнул, что с таким рвением тот может оказаться по другую сторону решетки.

Братерский явно не ожидал, что его откровения в не самой популярной газете растащат соцсети, а за ними спохватятся СМИ. Информационный вакуум последних недель всосал комментарии Братерского с неожиданной силой, и его цитаты оказались на первых полосах изданий, словно он был прокурором или публичной персоной.

Общественный резонанс потребовал ответа Христова, которого Братерский задел своими высказываниями. Христов, вероятно, опасался сболтнуть лишнего, но боялся и потерять лицо. Он занял позицию справедливого патриарха, который смотрит на возню под ним с легкой иронией. Выступая перед журналистами после какого-то заседания, он еще раз осудил коррупцию и намекнул на отдельных личностей, которые мешают процессу.

— Есть тут у нас один, так сказать, червячок, который так долго выедал яблоко, что когда вылез из дырки на свет божий, не понял, что все изменилось, — сказал Христов под смешки журналистов. – А потом этот червячок, не разобравшись в сути вопроса, стал делать умозаключения, да все как-то невпопад.

Руки с диктофонами тянулись к Христову и раскачивались, как стая змей. Уже к вечеру Братерский стал человеком-мемом, который в образе червяка в кепке разошелся по Сети.

Братерский не ответил на удачный пиар-ход Христова и временно исчез с радаров. Потом незаметно, как полагается «червячку», материализовался вновь и зажил прежней, незаметной жизнью.

Журналисты хотели скандала, поэтому мягкотелость Братерского разочаровала их. Его записали в терпилы и некоторое время склоняли в статьях, провоцируя на новые репризы. Но Братерский молчал и существовал в виде картинки с удивленным червячком в коричневой кепке, которую снабжали нелепыми подписями, вроде «Брат, а горячую воду уже дали?».

В период всеобщего увлечения Братерским-мемом я тоже кольнул его пару раз в своих статьях, хотя и не имел в виду ничего личного. Топтать червяка-Братерского в то время было естественно.

Хочет ли он свести со мной счеты? Эта параноидальная мысль примешивалась к сомнениям насчет грядущей встречи. Я настраивал себя воинственно и готовился припомнить Братерскому его опрометчивые высказывания, если тот пойдет в лобовую атаку.

Братерский… Кто он? Типичный бизнесмен без удачи. Вечный посетитель тренингов личностного роста. Человек, зараженный историями чужих успехов и глупыми мотиваторами. Для чего мне встречаться с ним? Разговор может оказаться ничтожным; такие встречи нередко оставляют чувство душевного разорения.

Встречу Братерский назначил в кафе «Мария» – заведении с трудной судьбой. Оно находилось почти в центре города на пересечении двух старинных улиц в доме, который сохранил старый номер с дробной частью. Удачное расположение превратило «Марию» в переходящий приз для банд 90-х, и за последние двадцать лет кафе видело больше капитальных ремонтов, чем посетителей. Его превращали то в казино, то в ресторан, то в клуб, но хозяин менялся раньше, чем новый статус успевал прижиться, поэтому оно так и оставалось советским кафе «Мария». В моем детстве здесь продавали мороженное с шоколадной крошкой и желтый лимонад, пузырьки которого липли на стенки стакана.

Сделав затейливый крюк, заведение устало от приключений и снова превратилось в кафе «Мария». Здесь, как и раньше, можно было заказать мороженое с шоколадной крошкой, но, конечно, не такое вкусное.

* * *

Стояла осень. На улице было сухо, звук каблуков по асфальту звучал особенно тепло, а со стороны сквера тянуло дымом. Лет двадцать назад я ходил по этим же улицам подростком и предавался мечтам, которые не сбылись.

Мне не хотелось в «Марию», не хотелось обсуждать работу и состояние страхового рынка. Перспектива спорить с Братерским об уместности мемов-червячков казалась не менее тщетной.

Я потянул массивную ручку входной двери. В помещении был полумрак. К запаху салатов примешивался едва уловимый дух вечернего кальяна. Из колонок звучали гитарные переборы – тот сорт музыки, которая не имеет ни первого аккорда, ни последнего.

На входе меня перехватила девушка-администратор. Мне показалось, она ждала меня. Уточнив имя, она улыбнулась, слегка поклонилась и вручила белый конверт.

— Спасибо. Что это?

Она склонилась сильнее и проговорила мягким шепотом:

— Сергей Михайлович передал вам. Не открывайте пока.

«Сергей Михайлович». Забавно. Даже с подобострастием.

Похоже, Сергей Михайлович берет с места в карьер. Взятка это или что?

Я с сомнением повертел конверт в руке. Он был легким и казался пустым.

Девушка показала мне направление: по залу мимо бара и там правее.

Внутри «Мария» была типичным кафе, где утром вам предложат завтрак с кофе и сырниками, а днем бизнес-ланч. Вечером здесь сновали официантки, половина столиков была занята, публика сидела небогатая, пила кофе и казалась самой себе вполне успешной. От перекрестий взглядов здесь было тесно.

Братерский сидел в дальнем конце зала у самого окна, и мне понравилось уединенность места. Он изучал что-то в смартфоне. Когда я подошел и поздоровался, Братерский удостоил меня лишь коротким приветствием и снова уткнулся в экран, словно мы какие-то старые приятели.

Братерскому было сорок шесть. Для своих лет выглядел он неплохо. Темные чуть вьющие волосы почти без седины были зачесаны назад. Ухоженное лицо с выбритым подбородком подошло бы слегка переросшему студенту. У него бы быстрый взгляд-репейник, от которого еще несколько секунд чувствуется колкость, пока его обладатель роется в смартфоне.

Не отрываясь, он показал рукой на вешалку. Я повесил куртку. Бесконечная музыка играла по кругу.

Словно понимая неловкость, Братерский жестом попросил еще минуту. Что-то важное держало его внимание. Я разглядывал белые манжеты, торчащие из-под рукавов дорогого, должно быть, пиджака. До сих пор я представлял Братерского по нечетким газетным снимкам и карикатурам с червячком, на которые он оказался не похож.

Официантка с прямоугольными ногтями цвета оранжевой жилетки приняла мой заказ. Братерский кивнул ей неопределенно – видимо, она знала его предпочтения.

Он смотрел на смартфон с тревожным вниманием. Так пожилые родственники ждут, когда спустит манжета аппарата для измерения давления. Что-то менялось на экране, и это что-то гипнотизировало Братерского. Скоро он увидел результат, бровь его дернулась, губы бесшумно произнесли восклицание, но очень быстро он спохватился и ожил, словно получил хорошее известие.

Братерский демонстративно перевернул смартфон экраном вниз, смартфон звонко хлопнул. Братерский энергично встал. Я тоже встал, менее энергично и грохотнув стулом. С легким поклоном Братерский протянул мне руку и крепко сжал ладонь, чуть притягивая к себе. Он смотрел прямо в глаза, и одна половина его лица, более молодая, чуть улыбалась, а вторая была серьезна и внимательна.

— Благодарю, что откликнулись на мое приглашение, — сказал он с подкупающим прямодушием, словно назначить встречу со мной в самом деле было непросто.

Я знаю, что значат преувеличенно теплые приветствия. Я писал статью про сектантов. С такими надо быть аккуратнее.

Мы сели. Пока я размышлял, как солиднее начать разговор, Братерский спросил:

— У вас бывает, что вы ненавидите толпу?

У него были голубые глаза; в глухом свете кафе зрачки казались большими, тонкий нимб радужной оболочки светился по окружности. Он смотрел на меня так, словно ему в самом деле было интересно.

— В каком смысле?

— В прямом. Толпа вас раздражает? Выводит из равновесия?

Когда Братерский говорил, он сдержанно жестикулировал, утяжеляя слова.

Раздражает ли меня толпа? Я вспомнил, как здорово в школе поздним вечером, когда кругом никого, и шаги катятся по темным коридорам. И как плохо без десяти восемь утра, когда толпа старшеклассников оттесняет тебя от гардероба.

— Я думаю, это у всех так, — ответил я неопределенно.

— Не у всех. А бывает, что когда вы нервничаете, электроника вокруг вас выходит из строя?

Я ухмыльнулся:

— Ну… давайте скажу, что бывает.

Официантка с кровожадными ногтями принесла мой капучино и бутылку воды Братерскому.

Он сказал:

— Максим, у меня к вам предложение. Деловое предложение. Я имею в виду, что оно будет оплачиваться. И оплата уже у вас.

Он кивнул на куртку позади меня, в карман которой я положил согнутый пополам конверт. Теперь этот аванс нервировал, будто я уже согласился.

Девица-администратор напала на меня, как цыганка, сам Братерский держался князьком, руки у меня дрожали, и сахар сыпался мимо. Надо кончать этот театр.

— Сергей Михайлович, чтобы не было недопонимания, давайте я сразу верну конверт, — сказал я, вставая.

— Да вы не паникуйте, Максим, — ответил он чуть насмешливо. – В конверте именно то, на что вы согласитесь. В каком-то смысле это уже решено.

— В каком это?

— Давайте я расскажу о своем предложении, а вы решите. Вернуть конверт можно всегда. Суть такая: мне нужно, чтобы в своих статьях вы периодически, без какого-либо принуждения, употребляли слово, которое я вам назову.

— И что это за слово?

— Блабериды.

Я выразил недоумение мимикой. Братерский ждал ответа. Его взгляд стал жестче, почти черным.

— Что оно значит? – спросил я.

— Посмотрите в интернете.

— А… пфф…. Как я его должен употреблять?

— С негативными коннотациями. На самом деле, это вопрос технический. Я вас проинструктирую. Пока мне нужно ваше принципиальное согласие.

— А…

Он не дал мне договорить, вытащил авторучку и написал на салфетке сумму. Ручка писала плохо, салфетка изорвалась.

— За каждое упоминание, — подтолкнул он салфетку ко мне. — Меня интересует примерно 5-10 упоминаний в месяц в статьях и около 30 упоминаний в ваших блогах. В конверте сумма за первый месяц.

Предложение было достаточно щедрым, я бы сказал, абсурдно щедрым, если учесть ничтожность просьбы. Я достал смартфон и набрал слово «блабериды». Я слышал его впервые.

Поисковик выдал: «Блабериды — крупное семейство тараканов, представленное в основном тропическими видами». На фотографии блабериды выглядели чешуйчатыми жуками, вид которых не вызывал желания углубляться в вопрос.

— Сергей Михайлович, — сказал я, неспешно откладывая смартфон. – Мне пока не хватает фантазии представить, как использовать в статьях название сорта… или рода… или… не знаю, семейства, что ли, тараканов, потому что я пишу в основном про людей.

— А какая разница? – Братерский смотрел серьезно.

— Я не очень улавливаю, к чему вы клоните, но разница есть, — ответил я твердо.

— Я прошу вас использовать его, как слова «лопух, «рептилоид», «ватник», «козел», «ублюдок» или что-то в этом роде. У вас есть свобода выбора. Представьте, что это обычное ругательство.

— Я должен назвать кого-то блаберидом?

— Строго говоря, она женского рода, блаберида, но это не принципиально. Можете говорить блаберид.

— Я не понимаю, как я могу обозвать кого-то блаберидом? Кого и зачем?

— Есть же люди, которые называют других, например, червячком.

Я усмехнулся. Вот, значит, в чем дело. Его до сих пор нервирует его кличка. Неужели он и впрямь такой злопамятный? То есть вся эта хитроумная канитель нужна лишь для того, чтобы обозвать блаберидом одного ненавистного депутата. Я пошел в контратаку:

— Окей. Допустим, я назову блаберидом господина Христова, — я непроизвольно понизил голос. — Вы к этому клоните?

— Христова не надо, — ответил Братерский. – Какой же он блаберид? Христов уважаемый человек и депутат.

Братерский произнес это спокойно и абсолютно серьезно, что невозможно было понять, подначивает он меня или в самом деле признает авторитет Христова. Боится его? Христова многие боятся.

— Тогда можно пример блаберида, чтобы я лучше понял задачу.

— Да вы так не напрягайтесь, Максим. Вам сама жизнь подскажет, кто блаберид, а кто нет.

— Так вы сами и называйте кого хотите блаберидами. Я не понимаю, для чего вам я.

— У меня нет доступа к аудитории, как у вас.

— Стоп, — я отставил чашку. — Вот именно. Я журналист. Есть законы. Я не могу согласиться на то, чего не понимаю. Я назову кого-нибудь блаберидом, и мне прилетит иск за клевету, оскорбление, не знаю… подрыв деловой репутации. Я понятия не имею, может быть, на тюремном арго это слово значит что-то очень плохое, а я буду совать его в дело и не в дело… Нет, так не пойдет.

Я помолчал, глядя на остатки капучино в чашке. Дать ему отлуп? Но все-таки любопытно…

— Давайте по-другому, — сказал я. — Вы расскажите мне смысл всей затеи, и если она не противоречит моим собственным убеждениям, я сделаю работу бесплатно. Вот так.

— Хорошо, — Братерский медленно водил трубочкой для питья в стакане. — У слова блабериды нет значения, кроме того, что вы только что прочитали — это семейство африканских тараканов. Если мои предположения верны, через некоторое время регулярного употребления слово приживется в языке, и у него появится альтернативная семантика, расшифровав которую, может будет сделать некоторые выводы.

— О чем?

— О нас с вами. О людях.

— То есть это некий лингвистический эксперимент?

— Что-то вроде того. Так вы согласны?

— Мне надо подумать.

Братерский кивнул.

Я хотел расплатиться за капучино, но Братерский быстро перехватил мою руку.

— Не мелочитесь, — сказал он. – Откройте лучше конверт.

Я сунул руку в карман куртки и достал конверт. Внутри был свернутый напополам листок. На листке было написано от руки «Вы отказались от денег».

Сектант чертов.

* * *

По утрам стояли туманы, моросил мелкий дождь, стекла редакционного офиса отпотевали изнутри. Мрачные утра переходили в молочные дни, мы расходовали летние витамины и жили, как будто не просыпаясь.

Задание Братерского оказалось даже проще, чем я предполагал. Через пару дней я научился вплетать «блаберидов» в текст так, чтобы звучало более-менее органично и в то же время без оскорбительной конкретики. Я набил руку в блогах и комментариях, а затем аккуратно перенес «блаберидов» в тексты статей.

«Если ты по жизни блаберид, тогда конечно».

«Послушать блаберидов, всегда все просто».

«Но отдельные блабериды продолжают настаивать…»

«Не будем уподобляться блаберидам…»

«Типичная мантра блаберидов…»

У блаберидов было важное достоинство — они не входили ни в один справочник ругательств, а значит, формально никого не задевали. И все же слово было обсценным, соединив в себе и балоболов, и матерное ругательство на «б», и что-то еще, неуловимое. Когда полемический накал требовал перца, блабериды приходили на помощь.

Иногда читатели возмущались таким словоупотреблением, советуя мне «писать по-русски», но у меня была заготовлена ссылка на статью в энтомологической энциклопедии, которая вполне по-русски расшифровывала слово «блаберида». Иногда меня подначивали: «Максим, да у вас одни тараканы в голове» или «Вы, как я погляжу, становитесь специалистом по членистоногим». Я не обижался.

Еще до первого снега блабериды прижились в русской речи, как и подобает тараканам. Первый раз я заметил «чужого» блаберида в сообщении друга, который использовал слово, будто понимал его смысл. В запале он обозвал блаберидами некоторых из своих френдов. «Мне сложно говорить о таких вещах, когда концентрация блаберидов в комментариях перешла грань разумного», — написал он.

Это неожиданное открытие воодушевило меня, как первое слово, сказанное ребенком. Я стал не единственным дистрибьютором блаберидов в сети.

Я несколько раз перечитал тот короткий пост и выучил его наизусть. В проходной фразе, какими пестрит интернет, был ключ к загадке, которую загадал мне Братерский. Я как будто был в одном шаге от правильного ответа. Я спросил товарища, что он имел в виду под этим словом, но он тут же закипел и принялся обвинять оппонентов в скудоумии и передергивании его мыслей.

— Слушай, скажи мне честно, а я — блаберид? — спросил я в личке.

— Ты нет, конечно, — прислал он мне короткий ответ.

Блабериды вторглись в интернет-сленг, вытесняя привычные сочетания, вроде диванный аналитик, борзописец, умник и так далее. Блаберидами называли оппонентов в политических спорах, офисных эрудитов, неявных алкоголиков (бутылка пива в день), покупателей чересчур дорогих машин в кредит, поэтов-графоманов и почти всех, кто заслуживал упрека с высоты авторской позиции.

Однажды я увидел «блаберида» в заголовке серьезной газеты. «Власть и блабериды: мир эпохи декаданса» — было напечатано крупным шрифтом на верху страницы. В киоске не было безналичного расчета, мне пришлось разменивать крупную купюру, и пока вялая, как гостиничный фен, продавщица отсчитывала мне мелкие банкноты, казалось, последний экземпляр газеты продадут.

Я так спешил, что разочарование было особенно горьким. Статья оказалась скучной, пространной и высокомерной; автор изобличал современников и приводил в пример иные времена, а потом рассуждал об Анне Ахматовой, Андрее Миронове и Владимире Высоцком. Какой именно смысл он вкладывал в слово блабериды, я не понял. Блаберид, кроме заголовка, встречался единожды в обтекаемой фразе, что, дескать, те «кого на сленге зовут блаберидами», не имеют ни идеологии, ни ценностей.

Чем резвее блаберид осеменял русскоязычный интернет, тем острее была моя ревность. Пусть каждый успех записывался на мой счет, меня мучила необходимость делить дивиденды тщеславия с истинным автором этого слова.

Впрочем, я слегка лукавлю. Самый первый пост про блаберидов дался мне с трудом. Я примерял слово и так и сяк. От частого мысленного повторения оно стало угловатым, неудобным, чересчур детским. Оно рвало текст, как громоздкая коробка выпирает из рюкзака. Меня жарило от мысли, что вся эта затея глупа и слишком очевидна; что меня поднимут на смех.

Но потом слово внедрилось в язык, как жук-короед, не нуждаясь больше ни во мне, ни в Братерском. Слово зажило своей жизнью. Я был доволен собой, но также понимал, что лишь раскручиваю пружину, затянутую Братерским.

* * *

В одно утро, когда снег уже покрыл землю рваной простыней, по пути на работу, глядя на мельтешение дворников по стеклу, я задумался над тем, какая может быть связь между управляющим мелкой страховой компанией и лингвистическими экспериментами.

Приехав в офис, я стал искать информацию о Братерском. Он дал несколько скучных интервью, в которых объяснял состояние рынка, сетовал на законы и предлагал какие-то улучшения, в общем ныл и стенал и сам выглядел как блаберид. Его газетный образ удивительно расходился с тем человеком, которого я встретил в кафе «Мария».

Но потом, почти случайно, я обнаружил кое-что действительно любопытное. Я обнаружил, что тридцать лет назад Братерский считался чрезвычайно одаренным подростком. Он окончил престижную школу и завоевал несколько золотых медалей на математических олимпиадах. В старых газетах, черно-белых и криво отсканированных, учителя и одноклассники аттестовали Братерского как будущего гения.

Но в его биографии был разрыв. Несколько десятилетий информационного вакуума, в течение которых бабочка превратилась в гусеницу и окуклилась. Может быть, его талант имел гормональную основу и закончился вместе с переходным возрастом?

Почему с кончиной печатных СМИ кончился и гений-Братерский? Почему в интернете он стал червячком-Братерским, мальчиком для битья? Почему никто, даже он сам, не упомянул ни разу  выдающихся способностей 15-летнего Сережи Братерского? Были ли эти способности?

В конце концов я заподозрил, что речь о разных людях. Но тщательная проверка и запрос в школу подтвердили, что с фотографии тридцатилетней давности улыбался тот самый Сережа.

Эту фотографию я сохранил себе на компьютер. Чем-то она меня привлекла. Молодой Братерский был снят крупным планом, кудри выбивались из-под квадратной академической шапочки, и глаза его, как и сейчас, казались, скорее, черными. Я долго изучал снимок. Лицо Братерского выражало радость, но была в нем скрытая дерзость, даже свирепость, которую может позволить себе тот, кто привык считать себя выше остальных.

Не это же впечатление было у меня от его энергичного рукопожатия?

* * *

Примерно через полгода, в конце марта, Братерский позвонил мне вновь и предложил встретиться в «Марии». Мне потребовалось некоторое самообладание, чтобы скрыть приступ восторга, потому что уголек интереса к Братерскому продолжал тлеть. Груз открытий копился во мне, забивая голову непонятными, не сочетающимися фактами; в конце концов, мозг потребовал генеральной уборки.

— Полагаю, по условиям нашего соглашения вы должны знать о результатах эксперимента, — сказал Братерский, когда мы расположились за столиками «Марии».

Наши отношения потеплели. Я понял это по особой доверительности его речи.

Братерский пролистал что-то на своем смартфоне и протянул мне. Это была статья из энциклопедии новояза, где довольно остроумные авторы без обиняков толковали понятия, которых избегали энциклопедии потяжелее.

«Блабериды — второй после быдла вид хомо сапиенс деградантус, который населяет планету Земля на всех пяти континентах, став самым распространенным видом человекоподобных в развитых обществах эпохи материального благополучия. Внешне блабериды похожи на людей, и отличия являются более поведенческими, чем физиологическими.

В некоторых трактовках блабериды являются образованным и более претенциозным вариантом быдла, часто смешиваясь с ним до степени неразличения.

В основе поведения блаберидов двоичная логика, основанная на принципе «тепло/холодно». Жизнь блаберида подчиняется температурному градиенту: он всегда бежит от холода к теплу.

Блабериды — стайные животные, которые чувствуют себя неуверенно без себе подобных. Они шумны и подвижны, в стаях проявляют агрессию ко всем, кто не является блаберидом, не отдавая себе отчет в причинах агрессии. Укусы блаберидов, особенно в массе, заразны.

Внутри стай блабериды как правило делятся на враждующие классы, которые формально отрицают друг друга, но одинаковы по своей сути.

Блабериды любопытны, но не способны долго идти в одном направлении. Они часто бывают энергичными, но всегда ходят по кругу. Блабериды не способны выйти за круг; все выходящее за круг они высмеивают.

Блабериды очень чувствительны, хотя не показывают этого; они толкаются локтями, провоцируя великое брожение блаберидов, альтернативным названием которому является кипение говн.

В отличие от быдла, блабериды стараются выглядеть культурными людьми и повышают уровень образованности в течение жизни, чтобы на фоне других блаберидов казаться блаберидами другого касты. Любят цитаты великих и чужие мысли. Сложные смыслы редуцируют к простым, как правило, связанным непосредственно с бытом блаберидов. Предпочитают фрагментарные знания, и любое значимое явление дробят на мелкие, не признавая ничего великого.

Блабериды, поставленные в критическую ситуацию, имеют повадки быдла, которое в остальное время презирают.

Блабериды испытывают суррогаты чувств, предпочитая их зримые проявления. Для них характерен принцип: не вижу, не чувствую.

Траекторию жизни блаберида можно описать как нисходящую спираль самоупрощения, которое маскируется обрывочными знаниями, значимость которых блаберидами преувеличивается.

Паразитирующий вирус блаберида сковывает естественный потенциал человек и берет контроль над его личностью. Личность теряет цельностью, которая необходима для реализации потенциала. В системе ценностей блаберида то, что кажется, важнее того, что существует на самом деле».

Я читал и, видимо, незаметно для себя улыбался. Братерский скоро спросил:

— Вы не ожидали такого, верно?

— Это очень забавно. А я был единственным, кто вбросил слово в медийную плоскость?

— Да.

— То есть это определение никем не придумано? Как говорили в старину: автор — народ?

— Да. Вы должны были почувствовать это на себе: вы употребляли слово с видимой осмысленностью, не понимания его значения, но в то же время, подразумевая нечто, что вы не могли выразить привычным набором слов. Значение слова выкристаллизовалось из контекста его употреблений.

— А как вы до этого додумались?

Братерский некоторое время молчал.

— Существуют понятия, для которых нет слов. Если у человека нет слова, он считает, что понятия не существует, не видит его. Если придать незнакомому слову некоторый импульс, окраску, намагниченность, человек приспособит его для обозначения того, что ранее никак называлось.

— А для чего вам это нужно?

— Мы привыкли задавать вопросы людям, но как задать вопрос целому обществу? Как спросить его, если общество не есть арифметическая сумма людей? Если социологические опросы говорят лишь то, что хотят услышать их авторы? Общество — это процесс, где отдельные его носители не знают о цели процесса и свой роли, не знают даже самих себя. Общество можно спросить только целиком. И я спрашиваю.

Я сказал:

— Это интересно. Ну а какой практический смысл?

— Вы играете в бильярд? — спросил вдруг Братерский.

Приятный озноб побежал по телу — я немного играл в бильярд и на любительском чемпионате среди СМИ занял третье место, потренировавшись лишь один день. Разбирающиеся люди сказали, что у меня есть задатки.

— Чуть-чуть, — ответил я скромно.

— Прекрасно.

Я заметил, что он не просит счет и ничего не платит: тогда я в первый раз сообразил, что заведение «Мария» принадлежало ему.

Мы миновали барную стойку и пожарные выходы, прошли по коридору и попали в заднюю часть здания, а точнее, в пристрой, сложенный из бурого кирпича. Он заполнял пространство между «Марией» и соседним строением. Окна выходили в тесный задний двор, образованный косым многоугольником старых домов.

В комнате с низкими подоконниками и деревянными полами свет кособоко бил на шесть бильярдных столов. Двое посетителей, глянув на нас, продолжили играть без азарта. Цокал кий, и шары глухо бились по стенам. Скрипел, поеживаясь, старый пол.

Один из столов был закрыт чехлом, и Братерский направился к нему, скинул покрывало и выставил шары. Он снял пиджак. Движения его были уверенными, как у человека, который проделывал все это много раз.

— Я не умею играть, — зачем-то доложил он.

В белой рубашке с ослабленным воротом он двигался, как фехтовальщик. Сложно было поверить, что он не умеет.

Разбивал я. Удал получился не слишком точным, и треугольник шаров вяло разъехался в стороны. Братерский прицелился по шару, который я бы не выбрал в качестве отправной точки; и все же он рассчитал правильно — шары бешено заметались по столу, и два тут же угодили в лузы. Я не успел разобраться, как ему это удалось.

Следующие три удара принесли ему еще пять шаров. Я смотрел с недоумением, потому что Братерский в самом деле не был похож на игрока в бильярд, даже на тех двух, что сражались за соседним столом. Хороший игрок не спешит, когда выбирает позицию, но стоит ему почувствовать вкус, изготовиться, задержать дыхание, как он превращается в оружейный затвор, движения становятся скупыми и точными, а удар выходит звонким и отчетливым.

Братерский играл не так. Он торопливо и небрежно выбирал позицию, зато потом долго искал устойчивую позу, стараясь не задеть другие шары, пальцы его не отличались твердостью, кий гулял. Ехидный тренер, с которым я занимался перед чемпионатом СМИ, высказался бы о манере игры Братерского очень нелестно. Некоторые его удары получались смазанными, идущими вскользь, и все же шары ложились в лузы на самом излете своего качения, как соглашаются мягкотелые, но нерешительные собеседники.

Один раз он все же промахнулся, и я попытался перехватить инициативу, тем более позиция была удачной, но закатил лишь один шар. Братерский добил партию.

Он лукавил насчет своего неумения. Я распознал в его манере игры нечто новое, быть может, другую школу бильярда, в которой полагаются не столько на силу удара, сколько на мягкость и точность, отмеряя ему энергии ровно столько, чтобы он свалился в лузу на последних вздохах.

— Партия, — произнес Братерский. — Что скажите?

— Я, похоже, мало понимаю в бильярде. У вас интересная техника. Но вы здорово играете.

Двое за соседним столом глядели на нас и о чем-то переговаривались. Судачили о моем почти сухом поражении.

— А я неважно играю, — продолжал я. — Да и пробовал всего несколько раз, если не считать компьютерного бильярда…

— Я вам советую поразмышлять об этом, — заявил он. — Очевидная причина не всегда самая правильная.

В тот вечер я ушел из «Марии» в смятении. Вместо ответа я получил еще больше вопросов.

Перед моим уходом Братерский зачем-то спросил о моей любимой настольной игре. Я играл в реверси на телефоне, которая помогала скоротать длинные совещания. Братерский дал мне ссылку и посоветовал скачать реверси или любую другую игру оттуда. По его словам, искусственный интеллект у программы настолько силен, что обыграть его невозможно даже теоретически. Я спросил, в чем же тогда смысл игры, если результат известен заранее, на что Братерский ответил: «А вы пробуйте».

* * *

Период жизни, когда я встретил Братерского, был сложным. Черная полоса? Нет, скорее, слишком резкое чередование черных полос и белых, которые умудрялись сменять друг друга в течение дня. Жизнь била контрастным душем, и воодушевление сменялось апатией с такой быстротой, что не было удовольствия и от воодушевления.

Каждый шаг был шагом не туда. Стояние на месте было еще хуже. Я что-то делал, что-то писал, с кем-то спорил, пытался направить жизнь в новое русло, но от каждой попытки был привкус разочарования. «Лучше бы не делал», — часто размышлял я задним умом.

Редакцию сотрясали кадровые землетрясения. Наш сайт «Просто новости» вместе с одноименной газетой и радиостанцией «Пять плюс» принадлежали бизнесмену Марселю Ветлугину. Мы не были в фокусе интересов строительного магната, и, может быть, поэтому не сразу стало заметно, как медийное крыло бизнеса прогрызло дыру в обширных карманах Марселя Яковлевича.

Так в прошлом году все три СМИ были объединены в единый холдинг, генеральным директором которого был назначен Алик Ветлугин, средний сын Марселя Яковлевича. Алик явился нам жарким летним днем в джинсах и майке, растянутой под весом его живота, потный и решительный. Он стоял перед коллективом редакции, засунув руки в карманы и раскачиваясь с носка на пятку. Слова приходили к нему постепенно, как крупицы в песочных часах, он выдавал их короткими самоуверенными очередями, глядя куда-то в пол. Он обещал встряхнуть, разбудить, привести в чувство, и, в конечном итоге, вывести медийную часть бизнеса отца на прибыль ко второму кварталу следующего года.

Мы с любопытством следили за Григорием Мостовым, нашим Гришей, к которому вдруг прониклись коллективным сочувствием, как ко всем, кого ведут на плаху. До прихода Алика именно главред считался руководителем сайта и газеты. Это под него двенадцать лет назад Ветлугин-старший создал новостное издание, ему он дал почти неограниченную свободу. И теперь его ошибки пришел исправлять Алик, затылок которого искрился потом, потому что кондиционер в редакции работал с перебоями.

Григорий Мостовой — внук советского дипломата и разведчика. Человек, закончивший московский вуз с красным дипломом. Большой знаток военной истории. Вероятно, самый суровый публицист города. Главный редактор по умолчанию. Главный, который не сблизился с коллективом настолько, чтобы потерять право читать сухие отповеди любому и за что угодно. Он был старше меня на шесть лет, но казалось, нас разделяет поколение.

Вдруг его безграничная свобода творчества оказалась урезана требованием закрыть редакторские колонки, сократить объем материалов до 3000 символов и уделять больше внимания событийной повестке. Вдруг в кабинете Григория произошла перестановка, и его стол вместе с массивным креслом переехали в угол, а в другом углу поселился человек-контраст. Гриша был высок, носил очки и аккуратную прическу; его новый босс предпочитал кеды, майку и стрижку полубокс. Григорий всегда держал дистанцию; он хвалил и ругал как будто через стекло; он никого не подпускал на расстояние душевного разговора. Алик давал смелые обещания, был склонен к вспышкам гнева, а в остальное время — к панибратству, любил неудобные вопросы и юмор уровня КВН.

Мы с любопытством наблюдали, как уживутся в стеклянной клетке эти двое, столь разные и все же имевшие почти равные права на трон: один по рождению, другой по заслугам. Мы ждали взрыва, скандала, ухода Гриши, раскола редакции, громких разоблачений.

Из редакции действительно ушли несколько ключевых сотрудников, остальные жили на пороховой бочке ожидания. Постучаться могли к любому и предложить тройную зарплату за расставание без скандала. Мы ждали, когда тройную зарплату предложат Грише.

Но он остался. Очень скоро стало ясно, что между Гришей и Аликом установились странные отношения, похожие на молчаливый сговор. Гриша не подвергал сомнению авторитет Алика. Алик избегал прямого противоречия Грише. Алик, отвечавший за финансовое состояние компании, встал на ступень выше. Он бесцеремонно перекраивал редакционный контент, бурля идеями, заимствованными у кого-то еще. Гриша не оказывал сопротивления и, напротив, держался так, словно все изменения были ему на руку, словно он сам давно размышлял о чем-то подобном. Слоноподобную поступь нового босса Гриша услышал вдруг ритмом маршевых барабанов.

Я был уверен, что хитрый Гриша, внук советского дипломата и знаток военной истории, чувствовал себя героем-разведчиком в тылу врага, который ждет своего часа. Образованный, демократичный, и все же высокомерный, почти надменный, Гриша вряд ли мог добровольно смириться с тем, что кто-то бесцеремонно рушит то, что он создавал годами. Не в самих изменениях, а в их спонтанном характере виделась мне главная проблема; мне сложно было помыслить, что Гриша, годами пестовавший рубрику «День в истории», вдруг безропотно согласился закрыть ее, потому что она уступала по количественным показателям рубрикам попроще.

Тектонические сдвиги сказывались и на нас, прежде всего изматывающим чувством неопределенности. Мы ждали звонка или вызова в кабинет, боялись увольнения. Мы боялись изменений, потому что не видели вдохновляющей цели. Нам предложили несколько целей на выбор, но все они казались миражами, в которые поверишь, лишь умирая от жажды.

Когда-то мы были чопорны, писали длинные статьи, следили за грамотностью и тщательно проверяли факты. У нас была довольно качественная и образованная аудитория наподобие самого главреда.

Но мы не приносили прибыли. Мы были убыточны. Это страшный грех. Это непростительная ошибка. Теперь мы учились быть быстрыми, злободневными и «раскованными» (так называл это Алик), и те, кто не мог приспособиться мгновенно, подыскивали альтернативные варианты трудоустройства, к сожалению, крайне дефицитные. Оказаться ненужным можно было по объективным причинам или потому, что во время очередного судьбоносного заседания Алик второпях поставит минус напротив твоей фамилии или раздраконит твою последнюю статью, которую ты и сам считал не слишком удачной.

Меня рвало на части. Внутри молотила бетономешалка раздумий о том, нужен ли я этой компании, этому обществу и этому миру вообще. То я впадал в нездоровую эйфорию, то погружался в нервное безразличие. Я знал, что часы тикают в кармане, и подспудно хотел, чтобы мои тикали быстрее. Не важно, что ждет за их последним ударом, главное, там есть определенность. Или хотя бы отсутствие глупых надежд.

В это время меня и нашел Братерский. Наш эксперимент лишь добавил забот, и дело не только в том, что однажды меня вызвал Гриша и спросил, что значит слово «блабериды». Он спросил это с брезгливостью борца за чистоту русского языка, который считает любой жаргон заигрыванием с толпой и стремлением низвести себя до их уровня. Вероятно, мои аргументы о живости и переменчивости языка не нашли бы понимания у прежнего Гриши, но под тяжелой пятой Алика он не стал пускаться в длинные рассуждения. Блабериды остались.

Но не это главное. Главное, я стал видеть их повсюду. Тошнотворность моего состояния словно обрела центр кипения, и то, что раньше проходило через меня волнами холодного отчаяния, вдруг затвердело и проявилось. Блабериды. Они везде.

Алик Ветлугин блаберид, это очевидно. А Гриша Мостовой — разве он не блаберид? Эта мысль искушала меня, волновала и мучила. Говорила ли во мне зависть? Гриша отличался от нас педантичностью и образованностью, он был интеллектуалом, продолжателем дела своих предков. Но…

Но чем больше я смотрел на него, тем больше он казался мне блаберидом, и эта нелепая, в общем, мысль явилась мне у него в кабинете. Брезгливость, с которой он произносил слово «блаберид», заставила меня задуматься — может быть, попадание оказалось чересчур точным?

Мысль моя окрепла, когда Братерский показал мне определение блаберидов. Примеряя его на Гришу, я вдруг осознал, что его интеллектуальность была лишь формой доминирования над нами, полуобразоваными журналистами, которые выбрали профессию за ее непыльность. Гриша не порождал новых мыслей. «Хождение по кругу» хорошо определяло способ его мышления, потому что все прочитанное и обдуманное им не приводило к смещению фокуса мысли, а лишь вызывало круговорот одних и тех же аргументов, которые транслировались из статьи в статью.

Великие события, участниками которых были его предки, он низводил до каких-то пуговиц на мундирах, форму и материал которых он готов был обсуждать часами, лично и в соцсетях.

Я вдруг отчетливо увидел причины непротивления Гриши тому, что низкорослый человек, который младше его лет на десять, указывает ему дорогу и насмехается, пусть беззлобно, над его монументальным творчеством. Не хитрость, не отсутствие гордости делали Гришу лояльным. Увеличение зарплаты и грядущее расширение бизнеса мотивировало Гришу, который вдруг понял, что с Вадиком он способен монетизировать свою эрудицию в два раза лучше.

Эту гипотезу я слышал несколько раз от других, но пропускал мимо ушей, поскольку все же считал Гришу человеком высокого полета. Но взятое с потолка слово вдруг расставило все на свои места: Гриша — блаберид, он ходит по кругу и стремится от холода к теплу, он хочет веселой толкотни вокруг и хочет возвышаться над этой толкотней, потому что он внук советского дипломата, наследие которого он дробит, делит и продает. Он готов на компромиссы.

Как-то я встретил в кафе своего давнего товарища, Ваню, друга детства, с которым виделся лишь изредка. В молодости он слыл одаренным человеком, хорошо рисовал, имел твердую руку и абсолютный слух. Одно время я был покорен им, точнее, той легкостью, с которой ему удавалось нарисовать шарж на учителя физики; две-три линии окурком на серой стене туалета — и сходство было пугающим. Теперь Ваня раздался вширь, стал насмешлив, неприятно деловит и напорист; теперь он был агентом компании, которая продавала холодильное оборудование. Расставаясь, я понял, что если наша дружба и существовала, это было очень давно и не с нами. Нас уже не было, вместо нас пришло что-то другое, чему еще недавно не было названия.

Блабериды были везде. Шуршание их чешуек оглушало. Хуже того, блабериды словно поняли, что я знаю их маленькие секреты. Все чаще я слышал упреки в том, что я изменился, стал злее, что я даже высокомерен.

Но и это было не самое плохое. Хуже всего, что однажды я посмотрел в зеркало и увидел там блаберида. Он смотрел на меня и хищно водил усами. Почему я не замечал его раньше?

* * *

С той игры в бильярд я не видел Братерского много месяцев, и порой само его существование казалось призрачным. Случившееся было лишь вспышкой маразма, которая иногда предваряет сон.

Но слово Братерского продолжало жить своей жизнью, а значит, он все же существовал. Я боролся с искушением поинтересоваться его личностью еще раз. Я чувствовал, что это опасное занятие может меня окончательно затянуть, выбить из колеи и свести с ума. Даже безобидные слои его биографии почему-то отзывались во мне скрытой тревогой, но было также предчувствие, что если копнуть глубже и подналечь, случится непоправимое.

Как-то оказавшись в районе офиса «Ариадны» по делам, я решил заглянуть в семиэтажное здание, вход в которое закрывал турникет и дремлющий охранник, который спросил о нужном мне кабинете не просыпаясь.

Офисы «Ариадны» находились в дальнем конце здания на шестом этаже. Свет окна бил вдоль коридора, делая неразличимой ее вывеску на открытой двери. В соседних кабинетах располагались торговцы металлопрокатом, юристы, даже кабинет мануальной терапии.

Коридор напомнил мне времена, когда я, еще студентом, ходил по таким же отвратительным офисам в поисках работы; я вспомнил, как мне отказывали худые и толстые бизнес-нули, от одного вида которых хотелось забрать резюме и устроиться на госслужбу; начальники, которые заселялись и покидали такие офисы чаще, чем успевали обжиться.

В офисе «Ариадны» меня встретила рыжеволосая девушка, безразличная к моему появлению. Одной рукой она пудрила веснушки, второй набирала текст на клавиатуре, то и дело сверяя движения рук с результатом на экране. Она ответила, что полисов ОСАГО компания не продает, и посоветовала конкурентов.

— А у вас директор ведь Сергей Братерский? — спросил я.

— Да, — ответила она равнодушно. — Он после обеда будет. Это вам к секретарю.

Я ушел, так и не поняв, для чего мне нужно было заходить в эту «Ариадну».

Мое собственное состояние ухудшалось день ото дня, и хотя я не связывал это напрямую с лингвистическими изысканиями Братерского, он запустил во мне механизм саморазрушения.

Блабериды мерещились мне везде. В каждом человеке я видел чешуйчатое существо, которое жмется к себе подобным, колет их роговыми иглами и участвует в бессмысленном круговороте белка в природе. До сих пор мы оскорбляли друг друга понятиями вроде «быдло», «офисный планктон», «потребляй», «ватник» или «либераст», но «блаберид» оказался живучее их всех, потому что блаберид был в каждом. Он не имел четкой политической окраски, не принадлежал к определенному слою, не занимался только лишь физическим или умственным трудом; его описание не исчерпывалось лишь страстью к бессмысленным покупкам, чрезмерным патриотизмом или, напротив, желанием идти наперекор. Блаберид был гением маскировки, проникая во все слои и профессии. Коричневая масса блаберидов давила.

Это отвращение к людям, которое я старался не проявлять слишком явно, было абсолютно ненормальным. Поиск нормального доводил до исступления. Стоило подумать о человеке, стоило попытаться найти в нем что-то настоящее, как вдруг появлялась характерная симптоматика, проступали усы и хищный рот…

Бесконечное верчение в этом круговороте мыслей говорило о том, что я, как и любой блаберид, не способен выйти за пределы ареала.

Я стал ненавидеть людей, но не той ненавистью, которой мы ненавидим врагов, считая ее благородной. Я ненавидел их ненавистью, которой мы ненавидим друзей.

Человек не может испытывать отвращения к себе подобным. Не имеет права. Отвращение нужно давить, давить, давить. Рвать с корнем. Выжигать. С таким отвращением ты не жилец.

Я старался быть подчеркнуто доброжелательным или напротив высокомерно-отчужденным, но все равно отдалялся от людей, даже от близких.

— Привет. Как дела?

— Нормально.

Вялая улыбка. Взгляд наискосок. Нитевидный пульс уходящих шагов.

В конце концов желание встретиться с Братерским пересилило ноющий страх стать жертвой его новых уловок. В этом человеке жил дьявол — и я уже продался ему. И все же если кто-то способен меня понять, то он.

Я позвонил, и он охотно согласился встретиться. Место изменилось: теперь он выбрал ресторан «Айва», расположенный на крыше торгово-развлекательного комплекса «Салют».

Мне сложно было начать разговор, а сам Братерский находился в приподнятом настроении, встретил меня по-приятельски и организовал богатый стол. Пока мы ели, он вел необременительную беседу обо всем, что приходило ему в голову. Он говорил много, и в какой-то момент я понял, что Братерский обладает поразительным искусством создания дымовых завес, потому что ничего из сказанного им о бизнесе, о дорогах, погоде и рыбалке не выдавало ни его собственных убеждений, ни его пристрастий, ни фактов его биографии. Братерский походил на человека, который пересказывает содержание увлекательного фильма про чужую жизнь. Но где была его жизнь?

Его хорошее расположение ко мне вселяло неустойчивую надежду. Я боялся ее, и оттого держал себя в узде, говорил мало и лишь о тех пустых темах, которые поднимал Братерский.

После ужина мы вышли на террасу «Айвы», которая располагалась над входом в торговый центр. Каскадом вниз уходили два яруса, на одном из которых была стоянка, на другом — парковая зона. Широкая аллея уходила в акулий рот серых высоток, которые напирали со стороны севера.

Братерский курил сигару и пил воду, потому что он всегда пил только воду.

— Сергей Михайлович, я на самом деле хотел с вами поговорить о другом, — начал я, и Братерский одобрительно кивнул. — Может, это глупо? Нет, я сам не уверен, что правильно все понимаю. Так совпало, что когда мы начали этот эксперимент… С блаберидами… Это стало влиять на меня.

Братерский показал рукой вниз. Там, несмотря на вечерний час, толпа людей стремилась ко входу в торговый комплекс, смешиваясь с толпой, выходящей из соседних проемов; эти два разнонаправленных движения создавали кишение.

— Что вы видите? Если без обиняков?

— Гнойник, — ответил я и закрыл лицо руками. Стыд опалил меня изнутри. Но я продолжил. — Я вижу гнойник, бессмысленную массу…

— Вам неприятно? — его голос стал жестче.

— Дело не в том, что неприятно. Это становится опасно. Я переполнен ядом… И отсюда уже один шаг до… знаете, так можно далеко зайти. Они мне противны, и сам я противен себе. Я испытываю…

— Конечно, испытываете, — прервал мучительный монолог Братерский. — Вы типичный блаберид, который осознал это.

— Я — блаберид?

Да, я знал это. Но Братерский мог бы сформулировать помягче.

— Вы журналист, пожалуй, один из худших представителей семейства. Современные журналисты представляют собой бессмысленное месиво из гонора, болезненного самолюбия и дилетантства, в общем, все качества блаберидов у них в избытке. Хуже только интеллектуалы и борцы за равенство.

Меня вдруг одолела обида за профессию, за своих коллег и особенно за себя.

Что знает обо мне этот чёрт Братерский? Что знает о людях, которым мои статьи помогали добиться справедливости? Что знает он о ночевках в неотапливаемых гостиницах? О многочасовых дежурствах на морозе? Об угрозах, которые я получаю? Обо всем негативе, что пропускаю через себя каждый день?

Он мне не помощник. Обычная гнида.

— Вы слышите, сколько презрения в ваших словах? — сказал я с вызовом. — Ну а вы кто? Вот стоите тут и поплевываете сверху на весь мир, клеите ярлыки, проводите эксперименты. А себя, я так понимаю, выводите за скобки? Не боитесь? Нет, я не угрожаю, упаси бог связываться. Но так можно, знаете, далеко зайти. Очень далеко. И ладно, пусть мы не соответствуем вашим идеалам, да и плевать. Мне лично плевать. Зовите меня блаберидом — плевать.

Братерский стоял, облокотившись на перила, и щурился на красный закат. Мои слова не вывели его из равновесия, и это было оскорбительно.

— Перестаньте ныть, Максим. Вы как-то спрашивали, в чем практический смысл этого эксперимента? Вот вам практический смысл: блабериды начали осознавать себя, и некоторым из них — как вам — не понравилось их состояние. Они захотели выйти из него. Проблема в том, что они еще не знают куда. То, что в вас появилось отвращение — это неплохо.

— Отвращение к людям — это неплохо?

— Это пройдет. Точнее, вы можете это преодолеть. Отвращение — это ваш шанс одолеть гравитацию. Ребенку, чтобы уйти из родительского дома, нужен скандал. Самые кровавые войны ведут страны, имеющие общие границы. Самыми жестокими мы бываем с теми, кто близок. Вы — блаберид, продукт своего окружения, и если в вас ожила потребность преодолеть это окружение, не думайте, что процесс будет безболезненным. Это лишь первая стадия. Социопатия.

— А вторая?

— Вторая — психоз.

— А третья?

—  Третья? — он задумался. — Ей еще не придумано слова.

— Сергей Михайлович, а существуют не-блабериды?

— Конечно. Но даже те, что существуют, скорее всего, вынуждены маскироваться под блаберидов.

— Меня это пугает. Пусть люди не совершенны. Пусть. Да, мы блабериды. А что предлагаете вы? Оставить все человеческое и кроить мир по каким-то вашим идеалам? А что это значит на практике? Бойни, чистки, расстрелы, так? Хотите стать следующим усатым?

Братерский усмехнулся:

— Бойни, чистки и расстрелы — удел тех, кто не справился даже с первой стадией. Чье презрение оказалось сильнее него самого.

— Но погодите: поставив себя выше людей, разве вы не хотите получить над ними столько власти, чтобы, скажем, решить проблему блаберидов… радикальными средствами.

— Да бросьте. Если вы видите в лесу муравейник, неужели вы стремитесь сразу же растоптать его? Блабериды не бесполезны. В них есть смысл, которого они сами не понимают, потому что в системе координат блаберида есть только его личный смысл, стремление к теплу. Блабериды — естественный результат процесса, который происходит и будет происходить, и нет никакой нужды с этим процессом бороться. К тому же блабериды задавят вас своей массой. Если дует ураганный ветер, вы не боретесь с ним, вы укрываетесь. Вы должны быть хитрее, и всякий раз, находясь в их обществе, вы должны становиться одним из них и не самым значимым. Противопоставление себя чему бы то ни было сковывает сильнее привязанности. Вы не должны быть антисистемной единицей. Антисистемная единица всегда являются частью той же системы, с которой борется, потому что они следствия одного процесса. Если хотите свободы, вы должны выйти за рамки и преодолеть даже свое отвращение. Любовь еще вернется.

Я некоторое время молчал, не поняв и половины. Ветер обдувал скулы, едко пахла сигара Братерского. Стемнело, и улица зажглась полосой желтых огней. Полчище блаберидов под нами стало ленивее.

— Но как мне преодолеть отвращение? — спросил я.

Братерский не ответил. Я увидел, что он смотрит куда-то в сторону, где в полумраке, под навесом летнего кафе, стоял крупный человек в форме. Мне показалось, они знают друг друга.

Братерский резко затушил сигару, повернулся ко мне — что-то ненормальное было в его взгляде. Он схватил меня за плечо и наотмашь ударил по лицу. Белая манжета сверкнула в воздухе, и в следующий миг кровь прилила к носу, загудело в ушах, будто я оказался внутри колокола. Боль пришла с запозданием, и с ней пришла ярость. Я бросился на Братерского, но чья-то сильная рука обхватила меня за живот, вывернула запястье и потащила назад, прижав к перилам.

Братерский подошел ближе, вытирая руку платком. Пока я шипел угрозы, прижатый чьим-то массивным телом, Братерский стоял рядом и опять смотрел в свой смартфон.

— Саша, отпусти его, — сказал он, наконец. — Это поразительно.

Я дернулся было к ублюдку, но Саша — толстяк, что стоял под навесом — ухватил меня за плечо. Я видел его искоса. Форма охранника была тесна для Сашиного крупного тела. Он наваливался на меня так, что я испугался за свои ребра.

Несколько человек смотрело в нашу сторону. Когда наблюдаешь драку со стороны, всегда презираешь того, кто получил по лицу, даже если он прав. Это унизительно.

Братерский протянул мне платок. Крови не было. Я вытер слюни.

— Пойдемте внутрь, — сказал он мирно. — Становится прохладно.

Я не поленюсь, напишу заявление. Здесь должны быть камеры. Прямо сейчас поеду в полицию и напишу. Гнида.

Мы вернулись в ресторан, где на белой скатерти стояла принесенная официантом корзина фруктов. Щека горела. В правом ухе свистело испорченное радио. Музыка казалась потусторонней.

— Вы простите меня, — сказал Братерский.

— Простить? — выговорил я, прижимая салфетку к губе, которая начала кровоточить с обратной стороны. — Вы псих, что ли?

— Мне нужно было посмотреть ваш результат, когда вы в ярости.

— Какой результат?

Братерский показал смартфон: на экране была круглая зеленая шкала с красным сектором, в центре — крупная цифра 147. Братерский сказал:

— Мне сложно объяснить смысл этой цифры в понятных вам категориях, но если очень упростить, то потенциально у вас очень сильный фокус сознания.

— Как это?

— От большинства людей исходит слабое тепло. А вы можете прожечь. Но пока вы вспыхиваете лишь спонтанно.

— И какая мне от этого радость?

— Это сложный вопрос. Проблема в том, что вы, как и все блабериды, очень связаны с обществом, и ваша сила пока проявляется только в отрицании. Вы не умеете ее контролировать.

— То есть я могу научиться ее контролировать? И за счет этого… ну… Что?

— Неправильно говорить о ней, как о силе в буквальном смысле слова. Эта сила может открыть вам некоторые двери, но совсем не те, о которых вы думаете.

— А вы можете говорить более ясно?

Братерский провел по краю своего бокала, наполненного водой. Стекло тихо запело. Он склонился ко мне и сказал:

— У вас есть задатки к делам определенного свойства, но если вы будете их развивать, с большей вероятностью закончите в тюрьме или сумасшедшем доме. Я вас предупредил.

В зале было темно. Желтый свет выделял профиль Братерского; глаза его тускло светились.

— Если вы пойдете по этому пути, вам придется опуститься на самое дно и затем подняться обратно. Вам придется найти источник равновесия внутри самого себя. Узнать себя изнутри и принять себя. Вы порвете с обществом, но перестанете его ненавидеть. Если повезет, вы сумеете полюбить и блаберидов, ведь кто они, как не жертвы. Но имейте в виду: среди тех, кто осознанно шел по этому пути, больше маньяков и тиранов, чем тех, кого мы имеем в виду.

— А кого мы имеем в виду?

— Вы когда-нибудь думали о вещах, которым не придумано названий? Попробуйте думать без слов. Это требует сноровки, но если вы избавитесь от необходимости проговаривать каждую мысль, сможете понимать многие вещи быстрее. Попробуйте довериться знанию, источник которого вам не известен. Правда, так легко посчитать медь золотом, но некоторые наделены способностью отличать их без пробы на зуб. Очень сложно ловить змею мокрыми руками, но иногда ее не нужно ловить – достаточно смотреть.

Он замолчал.

— Даже не знаю, что сказать, — пробормотал я.

— А знаете, Максим, что есть лучшее удовольствие в жизни?

— Видимо, вы мне откроете.

— В течение жизни человек поднимается по лестнице удовольствий, начиная от простейших, животных, заложенных в нас эволюцией, потом социальных, наконец, интеллектуальных. Стремление к удовольствиям — это вектор жизни. Ступенька за ступенькой. А самое большое удовольствие — это освобождение, которое наступает после осознания того, что невозможно выразить словами. Запомните это. Если вы когда-нибудь встретите великого человека, он скажет вам то же самое.

— Я подумаю над этим.

— Кстати, как ваши успехи в реверси? Вы скачали версию, которую я советовал вам?

Я залпом выпил вино.

— Скачал. Ее невозможно победить.

— Это так, — согласился Братерский. — Она работает по квантовому алгоритму, заранее просчитывая все возможные комбинации ваших ходов. Она знает все выходы из лабиринта, поэтому победить ее за счет интеллекта невозможно. Попробуйте победить ее по-другому.

— Как?

— Попробуйте. Если не справитесь даже с этим, вряд ли стоит продолжать.

* * *

Утром губа распухла, а предыдущий вечер показался самым нелепым фарсом, который случался в моей жизни. Этот Братерский — обычный идиот, клоун, который выставил меня на посмешище. Верит ли он в то, что говорит? Боюсь, что верит. Возможно, он сумасшедший. Сколько сумасшедших я видел в своей жизни? Немного. Он вполне может быть из них.

Злоба крутила желудок несколько дней. Я не написал заявление в полицию, не желая предстать перед коллегами и семьей человеком, которому съездил по морде какой-то кудрявый тип. Родным я сказал, что налетел на дверь туалета.

Я старался занять себя работой и стал особенно внимателен к семье. Перемены во мне заметил тесть и сказал как-то с хитрецой, подмигнув Оле:

— Что-то тихим стал Максим.

Слова задели меня, хотя тестю свойственна прямота сильных и необразованных. Я не был человеком его круга, но всегда хотел войти в него, в круг людей, которые шли против власти и закона в девяностых, чтобы теперь стать властью и законом. Людей, умевших ломать кости, но пресытившихся этим талантом. Я долго ждал, пока его пренебрежение ко мне, которого он не скрывал, сменится теплотой, которую он также не скрывал.

«Тихим стал», — на языке тестя это значило «сдулся». В его понимании, это грех. Я чувствовал заинтересованность моим состоянием и, может быть, желание помочь, но не нуждался в его помощи.

Я эмпат. Я чувствую слишком много, и это мешает. Вы говорите мне слова, но я чувствую ваши мысли и ваше отношение. Разве это талант? Нет, это проклятье. Я чувствую ваше пренебрежение и высокомерие, я вижу, как непроизвольным жестом вы показываете мне средний палец, не замечая этого.

Я слишком восприимчив к чужим идеям, поэтому принял все чересчур близко к сердцу. Выдохнуть. Забыть. Успокоиться. Вернуться в колею. Все это лишь временное помутнение рассудка.

Я перестал использовать слово «блабериды» в текстах, и хотя оно уже жило своей жизнью, я не произносил его даже мысленно. Я никогда не отвечал, если кто-то называл блаберидом меня. Я запретил себе оценить людей по критериям Братерского. Скоро кислота памяти растворила его образ, который возвращался лишь безобидными ассоциациями: то Братерским-вундеркиндом, то Братерским-червячком, то бизнесменом средней удачливости.

Рутина жизни сплела вокруг меня каркас, который удерживает нас в колее и не позволяет ртути внутри плескаться. Я купил себе новый смартфон с хорошей камерой, обновил гардероб, размышлял над покупкой новой машины (тесть ненавязчиво предложил помочь), а скоро мы уехали с Олей и Васькой на длинные выходные в горный коттедж.

Эти выходные вернули меня. Тяжелый год позади перестал казаться чем-то, что въедается в ткань жизни, как пролитое вино. Ушло чувство неизлечимости. Был просто тяжелый год, год перемен и год неопределенности, год странных встреч и некоторых ошибок, но все же неплохой год. Меня еще не уволили, я все еще хотел работать, и семья была со мной.

Мы вернулись счастливые.

И все же блабериды не ушли. С того вечера с Братерским что-то изменилось в моей жизни; изменилось не в ее внешней стороне, которая снова выглядела нормальной; изменилось на тех уровнях, которые ощущаются лишь ветерком по ногам.

Люди все равно избегали меня. Они будто узнали о заразной болезни, о которой неприлично говорить. Я стал видеть больше бегающих глаз, больше профилей, больше спешки. Думаю, они сами не осознавали этого.

Главред относился ко мне с вежливой настороженностью. Была ли она раньше? Возможно, я просто не обращал внимания. И все же он вывел меня за скобки коллектива, как будто я требовал особого отношения.

Потом появились проблемы в семье. Без внешних причин Оля будто распознала внутри меня что-то новое, что было ей не по нраву и от чего она хотела спрятать Ваську. Меня раздражали эти немотивированные попытки дистанцироваться, равно как боялся я прямого разговора.

Доверительные разговоры… Если долго шарить в темноте, можно нарваться на минное поле. К черту такую доверительность. Все равно все будет понято неправильно. Как-то я заметил, что Оля читает статью с заголовком «Семь признаков того, что муж вам изменяет». Неужели все так просто?

В конце концов, думал я, не является ли происходящее следствием моей всегдашней мнительности? Я чувствовал себя чужаком и раньше как и почти все люди, и стоит ли зацикливаться на этих мелких проявлениях?

Я собирал себя в кулак, работал добросовестно, был сдержан, доброжелателен и отзывчив. В общем, я продолжал катиться по наклонной. Я сменил даже одеколон на более дерзкий, но все равно не помогло.

В один из дней какое-то длинное совещание, невыполненная в срок работа, утренняя стычка с Олей и холодная отповедь главреда довели меня до состояния, когда захотелось скрыться от людей. Нажать выключатель и раствориться в эфире, как Хоттабыч.

Не дождавшись конца собрания, я сбежал в туалет, заперся там и, облокотившись на раковину, долго смотрел на свое лицо, покрытое пятнами усталости.

Я видел взгляд побежденного. Я видел безвольные тонкие губы. Я разозлился.

Прислонившись спиной к холодному кафелю, я начал играть в реверси на смартфоне, ожесточенно тыкая в экран ногтем. Сенсор срабатывал через раз.

Игра постепенно увлекла меня, позволила забыться. Квадрат шахматного поля с фишками увеличился, словно я смотрел на него через выпуклую линзу. Тонкой ширмой он заслонил проблемы. Я ощущал материальность фишек, положение центра масс и распределение по поверхности поля. Я видел узоры, незаконченные и рваные, которые подсказывали мне следующий ход. Я не думал и набрасывал фишки почти случайно, как мой Васька играет в тетрис.

А потом через марево проступила надпись «Вы победили». Я посмотрел на счет. 34:30 в мою пользу.

Я очнулся. Я принялся играть снова и следующие пять раундов проиграл, а когда вышел из туалета, кто-то едко заметил: «Я думал, там кто-то умер».

Больше мне выиграть не удавалось.

* * *

— Может, мне показаться психиатру? — сказал я Братерскому. — Я думал об этом.

Он расправлялся с фаршированным кальмаром. В простеньком меню «Марии» не было деликатесов; но почему-то для Братерского они были.

— К психиатру вы еще попадете, — ответил он, разделывая тушку. — Но вам это не поможет.

— Как-то совсем безрадостно.

Я пил горькую микстуру общения с Братерским до дна. Он оставался единственным человеком, способным понять мое состояние.

Состояние мое, как сказали бы врачи, требовало квалифицированной оценки. Я остро реагировал на звуки, особенно на фантомный писк брелока сигнализации, который на самом деле молчал. Появились проблемы с концентрацией внимания, мозг отторгал информацию, от информации разило, как из мусоропровода. Само слово «информация», которым одержимы журналисты, стало чем-то вроде ругательства. Я стал раздражителен и порой просто уходил от людей, потому что люди были одинаковы. Я приказывал себе успокоиться и на минуту становился гранитной плитой; а еще через минуту чувствовал, как внутри плиты все громче музыка играет, и стучат назойливые соседи, и набирает силы шторм, и вот уже плита кувыркается, как летящая фанерка, а в глазах мерцают эпилептические змеи.

Я плохо спал. Мой сон все больше напоминал лежание на мраморном постаменте, который мешает погрузиться в волны сновидения. Я не помнил прошлой недели. Мусор событий выдувался без следа.

— Я выиграл в реверси, — сказал я Братерскому. — Вы говорили, что это невозможно.

— В самом деле? — заинтересовался он. — И сколько раз?

— Один. Случайно. И что это значит? Невозможное — возможно?

Он улыбнулся:

— Вы не победили в реверси, но сделали нечто большее. Если хотите, вы запутали саму реальность.

— Запутал реальность… Теперь-то все прояснилось. Что ж вы раньше молчали?

Я уже не злился на Братерского, потому что злость требует много сил. Я не хотел кормить этого вампира. Он был оживлен, энергичен, глаза его блестели, сверкали манжеты, от фаршированного кальмара остался лишь подлив, официантка принесла воды.

— А вы поняли трюк с бильярдом? — спросил Братерский. — Почему я выиграл так легко?

— Наверное, вы запутали реальность, а я — нет.

— Ваш окончательный ответ?

— Пф… Просто вы играете в бильярд, а я блаберид. И мне не интересно, почему это так.

— Проверим? — он поднялся.

Мы пошли в бильярдную мимо барной стойки и пожарных выходов. В старой комнате с деревянными полами никого не было. Стол, на котором мы играли, снова был закрыт чехлом. Братерский приподнял край и сказал:

— Загляните.

Я склонился. Стол как стол. Под покрывалом столешница, обитая зеленым сукном, восемь ножек-балясин, чернотища.

Братерский сел на корточки и указал на что-то пальцем. Я присел рядом и с трудом различил короб, похожий на блок питания компьютера.

— И что это? — спросил я.

— Электромагнит.

— Не понял…

— Вот эти коробки — магниты. Довольно мощные. Шары имеют металлические сердечники. Вот здесь есть кнопка, — он указал на боковину стола, — я нажимаю, и вероятность попадая в лузу существенно возрастает.

Я выпрямился.

— Сергей Михайлович, вы уж извините, глупый трюк.  Такая ахинея. Зачем я время трачу? Это и есть «запутанная реальность»?

— Нет, — ответил он совсем не зло. — Трюк действительно глупый и ничего общего с запутанной реальностью не имеет. Грубая физика. Но он удобен, чтобы наглядно объяснять некоторые вещи тем, кто предпочитает грубую физику.

— Какие, например?

— Посмотрите на шары, как на обстоятельства своей жизни. Вот биток, вот кий, вот лузы. Вы целитесь туда или туда или вон туда. А потом проигрываете. Вы ищите ответа, но подменяете настоящую причину более очевидной. «Боже мой, я плохо играю». В вас живет страх увидеть очевидное. И так будет, пока вы не заглянете под стол и не поймете возможности того, что мы называем «слабыми взаимодействиями». Это силы, которыми принято пренебрегать. Понимаете?

— Смутно.

— То, что вы считаете важным в своей жизни — не важно. То, к чему вы стремитесь, можно получить легче. Если вы перестанете видеть только очевидное, вы сможете пойти дальше. Но чтобы заглянуть под стол в реальной жизни, нужно нечто большее, чем поднять покрывало. Нужны определенные жертвы.

— А я если я не хочу никуда заглядывать? Если я хочу вернуться к своей прежней жизни? Вы все время меня к чему-то подталкиваете, даже не спрашивая, нужно ли это мне. Идите к черту!

Он хмыкнул.

— Будьте объективны. Вы сами приходите.

Я хотел что-то возразить, но Братерский прервал:

— Подождите. Я не думаю, что нам нужно спорить о банальных вещах. Проблема в том, Максим, что не я подталкиваю вас. Вы уже сделали выбор, где-то внутри себя, не понимая этого. Сейчас вы имеете дело с последствиями. Я бы мог вам посочувствовать, если бы это помогло.

Я кипел. Братерский сливается.

Я уже думал об этих почти религиозных вещах — о своей вине и своем выборе. Я прокручивал в голове все этапы нашего общения, весь эксперимент с блаберидами и пощечину у ресторана «Айва». Но если я и выбрал… то что?

В углу бильярдной на старой тумбочке стояло зеркало — судя по следам металлических зажимов, когда-то он было вставлено в шкаф. Братерский подвел меня ближе. Зеркало отражало меня почти в полный рост.

— Что вы видите? — спросил он.

— Себя, е-мае.

— А вы посмотрите внимательно. Настолько внимательно, насколько можете, — он хлопнул меня по плечу.

— Посмотрю — и что? Да скажите по-человечески!

Но Братерский уже ушел.

Еще с минуту я смотрел в темное зеркало, где отражался мой контур. Вид у меня был обычный, волосы взлохмачены, руки как плети, легкая сутулость, не герой, одним словом.

Я смотрел внимательно. Хотя что значит внимательно? Я смотрел и видел лишь разбитую армию, ее полумертвых солдат и унылых командиров. Это и есть я.

Я приближался к зеркалу, нанизывая себя на собственный взгляд. Скоро я оказался настолько близко, что зеркало почувствовало мое дыхание и едва заметно помутнело в области носа. Я смотрел себе прямо в глаза, чуть скосив их.

На душе было погано. Тряпка, которую сушат на одной прищепке. Проигравший.

Вдруг смещение пространства или какой-то оптический эффект заставили меня отстраниться.

Я смотрел на отражение, но едва заметная разница выдавала, что оно вышло из-под контроля. Моя внутренняя поза не соответствовала его позе. Его губы дрогнули в нахальной улыбке. Подбородок стал упрям. Взгляд повеселел.

Я отстранился. Отстранилось отражение, но сохранило вызывающий вид. Оно подмигнуло мне. Да нет… Это я подмигнул себе. Отражение казалось нахальным, как веселый человек на похоронах.

Смещение продолжалось, теперь я чувствовал его отчетливо. Я видел свое отражение через галерею бесконечных рамок, которые множились, удаляя меня, и очень странное, забытое с детство чувство захватило меня полностью. Это было чувство удивления что я — это я. Что я — вот тот человек в зеркале, что я вообще человек, что я заключен в эту оболочку и пользуюсь словами, которые звучат карканьем ворон. Наши слова смешны, как макароны, ведь «макароны» — это очень смешное слово, если произнести его много раз, и также смешон наш вид и смешны мы сами, потому что это и не мы вовсе, но лучше об этом не упоминать.

Состояние длилось недолго. Скоро я снова увидел себя, а слова перестали казаться бессмысленными. Осталось светлое чувство, все грани которого я вряд ли смогу описать. Это было чувство человека, который долго просидел в погребе и вдруг сумел приоткрыть крышку; и пусть он ничего не увидел, свежий воздух, проникший в подземелье, наполнил его отвагой.

И вдруг я понял что-то еще. Блаберид умер. Я констатировал это довольно спокойно, как не переживаем мы из-за срезанных волос.

Блаберид умер. Осталась лишь роговая оболочка, из которой выползало на свет что-то новое, о чем я не имел никакого понятия.

Блаберид умер. Щеки мои покраснели.

Я вернулся в кафе, где сидел Братерский.

— Ну? — посмотрел он вопросительно.

— Может быть, что-то в этом и есть, — сказал я, садясь напротив. — И что дальше?

Он смотрел на меня с любопытством:

— Я вижу, вы что-то почувствовали.

— Да. У меня было очень странное состояние… Я не могу пока сформулировать.

— Не формулируйте. Учитесь думать без слов.

— Но это классно. Это, знаете … дарит надежду.

— Не преувеличивайте ее, — сказал Братерский. — Это не конец, это только начало, к сожалению.

— Почему к сожалению?

— Потому что вы прошли точку невозврата, но впереди еще большой путь. Люди отвернутся от вас, и вы станете судьей самому себе, и потеряете все, что имели до сих пор, и перестанете гордиться тем, чем гордились, и найдете совсем другие радости, которых никто не сможет с вами разделить, и многие поставят на вас крест, и сами вы будете сомневаться в себе бесконечно. Я желаю вам, чтобы, когда вы коснетесь дна, у вас хватило воздуха подняться обратно. Но помочь я вам не смогу.

— Я устал, — сказал я, собирая вещи. — Вы ведь угощали?

Он кивнул. Я натянул куртку. Некоторое время мы молчали.

— Не скажу, что надеюсь увидеться с вами еще раз, — сказал я. — По-моему, я просто сошел с ума. Или близок к тому. Это шизофрения или психоз.  Вы, наверное, и не существуете. Я вас вообразил. Доктора разберутся. Ну все. Пока.

Я направился к выходу и услышал за спиной голос Братерского:

— Между гениями и сумасшедшими есть очень большая разница. И все же их часто путают. Потому что и те, и другие не боятся шагать в пустоту. Не сдавайтесь.

59 комментариев

  1. Парящий над дорогоЙ

    Кучеряво завернул… Только с третьего раза добил на работе.

    Показалось что рассказ написан по мотивам предыдущих постов и каментов к ним. И если предыдущие посты и каменты это как маленькие, вязаные детские варежки, то рассказ уже полноценный вязаный комбез, с замысловатым узором, и капюшоном в виде головы блаберида. ))

    ПыСы — кстати, Сергей Братерский реальный персонаж. Учился с ним в начальных классах на Ставрополье. Очень не приятный тип. Никто его в классе не любил. Хотя совсем не дурак был.

  2. Не знаю, с чего начать коммент. Вроде хочется написать и про то, о чем я писала, но повторяться не комильфо. Хочется написать и о том, о чем не писала, но страшновато. Начну, пожалуй, с вопросов. Если не хочешь, можешь не отвечать.
    1. Как ты нашел это слово? Оно просто офигенно!
    2. На какой стадии находишься ты? Ты уже посмотрелся в зеркало?
    3. Как думаешь, не-блабериду реально выжить в среде блаберидов? Я сейчас во всех аспектах спрашиваю — и в моральных, и в физиологических.

    • Артем Краснов

      Спасибо, Надя
      1. Марина Фомина (с 74.ru) писала статью про домашних тараканов, а я как раз размышлял, какое бы слово с отчетливой негативной окраской мой герой мог бы вбросить в публичное поле. Я увидел у нее на инфографике (вот этой https://z77.d.sdska.ru/2-z77-8268491d-e633-4776-a45b-e40036fc7e50.jpg) слово «блабериды» и записал на всякий случай. Ну и как-то пошло.
      2. Пожалуй, нет.
      3. Думаю, реально, но выбор примерно такой: либо спокойная жизнь по их незатейливым правилам, либо вечный конфликт со средой. Думаю, можно найти точку равновесия, когда ты не конфликтуешь в открытую и сводишь общение с блаберидами к минимуму.

      • Насчет морального выживания — тут все более-менее понятно, а вот насчет физического. Конфликт со средой может вырасти до таких размеров, что не-блаберид станет изгоем. Он не найдет работу, будет исключен из социума. А если у него есть семья, то и его семья тоже. Выход один — бомжевать. Значит ли это, что все маргиналы — не-блабериды? Или это просто настолько примитивные блабериды, что им не хватает сил даже существовать по простеньким правилам соплеменников?
        Но я-то вижу сценарий еще более пугающий — поскольку блабериды пугливы и потому агрессивны, они с легкостью могут уничтожать не-блаберидов. И тут уже стоит говорить об альянсе противоборствующих лагерей — например, левых и правых, которые будут «дружить против». И в этом ключе (исключая всю изотерику) вывод довольно печальный: этот мир не предназначен для не-блаберидов. Они в нем — брак, битый пиксель, аппендикс. И значит ли это, что превращение из блаберида к не-блабериду и есть та самая пресловутая тяга к самоуничтожению?

        • Артем Краснов

          >>что все маргиналы — не-блабериды?
          Нет, абсолютно. Очень важно не путать маргинальность и «внесистемность мысли», сумасшествие и смелость ума, бомжей и проповедников и так далее. В этом, пожалуй, самый большой риск этих явлений — похожесть краев. Если середина кривой Гаусса более-менее спелая и понятная, то по краям находятся зоны «низкой вероятности», и на первый взгляд они похожи. Но на одном конце обычное скудоумие, неудачливость, непрактичность, на другом — нечто внешне как будто такое же, но имеющее внутри корень, смысл.
          Блабериды, как я вижу — результат процесса, в результате которого резко вырос уровень жизни людей при одновременном снижении требований к ним. Блабериды — избалованные дети. Они полностью вплетены в свое общество (семью), потому что это самый простой способ существования. Общество упростилось, и блабериды вслед за ним, потому что это естественный процесс.
          Блабериды могут задавить массой того, кто слишком активно бросает им вызов, объявить ему условный бойкот. Поэтому не нужно слишком сильно выпячивать те аспекты своей жизни, которые противоречат их устоям.
          Вообще если представить себе ураган, львиная доля его энергии (его жизнь, по сути) существует за счет вращательного движения воздуха. Это способ законсервировать огромную энергию, придать стабильность. Поступательное движение урагана на порядок более медленное, чем вращательное. Соответственно, блабериды — это костяк общества, его вращательное движение, то, что поддерживает его инерцию, но не двигает его центр никуда. И поскольку энергия всегда куда-то рассеивается, это круговое брожение блаберидов — нисходящая спираль.
          Освободившись от этого хождения по кругам, вполне можно существовать бок о бок с блаберидами, не особенно им противореча, но занимаясь другими делами. Я полагаю, что больше всего блаберидам противоречат другие блабериды. Большая часть наших споров — это то самое бесконечное перетирание одних и тех же аргументов, которые были уже обсуждены тысячу раз до нас. Не-блаберид существует в несколько иной плоскости, я думаю.

  3. InBlackAndWhite

    Первый рассказ Артема, который читал запоем: то вдумчиво, то урывками по абзацу, но в любую свободную минуту. Будь он объемней, возможно, упустил бы суть, вернее, не смог бы её сложить из прочитанного.
    Очень непростые темы поднимаешь. И у меня лично есть глубокое ощущение резонанса, потому что сам уже несколько месяцев переживаю очень похожие… не перемены, ощущения понимания и какой-то готовности к этому пониманию.
    Это как пазл, который долго не идёт, а ближе к завершению начинает складываться быстрей и быстрей. Так и актуальность этого рассказа для меня лично на грани мистики.
    Браво! И слог традиционно прекрасен!

    • Артем Краснов

      Спасибо, Женя
      Я вообще ожидаю довольно резкую критику, потому что некоторые примут часть сентенций на свой счет и забеспокоятся, но я рад, что есть люди, с которыми возникает резонанс. Думаю, что «не-блаберидов» довольно много, но у них нет центра притяжения и нет свежих вдохновляющих идей, больше переваривания старых и избитых. И так они ощущают потребность уйти куда-то, но не знают, куда (и я сам тоже). Мы уже начинаем более-менее понимать, от чего нужно уйти, но еще нет ясности, куда. Но, в конце концов, как еще найти, если не искать.

  4. Сиплый

    А логически выстраданный конец хде??? Это ж просто длинное введение…а сама же тема сисек не раскрыта…чё там было после смерти блаберида (у меня полная аналогия этого слова с оранусом)? Я так не играю…столько букафф прочитал, так надеялся…а тут такой облом. Пичалька.

    • Артем Краснов

      А для чего тебе это знать? Если из праздности, то можно и не понять, а если в самом деле интересует, подумай на эту тему, не день, не два, а скажем, пять лет. Когда есть вопрос, уже проще собирать и проверять на прочность ответы.
      Конкретно этот рассказ я бы хотел сделать первой главной чего-то большего, романа или повести, но не уверен, что у меня хватит времени написать в обозримом будущем. У меня созрел сюжет и идейная подоплека (которые, скорее всего, многократно изменятся в процессе написания), и нужно просто много времени, чтобы превратить все это в книгу.
      Но я бы сразу предупредил (да и герой в рассказе это говорит), что это не мгновенное превращение, и оно не может быть понятно «мгновенно». Даже если я сформулирую сейчас в 1-2 абзацах, что возникает после смерти блаберида, в житейских понятиях это будет истолковано настолько неверно, извращенно, что это даже небезопасно.
      Там Парящий выше отразил, как воспринимают блабериды не-блаберида: «Учился с ним в начальных классах на Ставрополье. Очень не приятный тип. Никто его в классе не любил. Хотя совсем не дурак был».

      • Сиплый

        Не, ну если будет продолжение, то норм…можно было это просто обозначить, типа ту би континиед, но не скоро! А насчет неверного восприятия ты заблуждаешься…истинный смысл всегда заходит легко и мягко, главное чтобы он был понятен и непротиворечив, даже насчет перерождения бывшего блаберида. Так что смело пищи и не переживай что не поймут…неверно и извращенно можно истолковать только пустое словоблудие. После твоего рассказа, мне стало полностью очевидно, что язык общения и мыслей — это чуть ли не самая старейшая управляющая программа, он определяет почти всё, без него нет базы для нашей общности, тут надо еще думать, но совершенно невероятно, чтобы наш праязык был создан случайным образом, как нам предлагают историки…это равносильно тому, что случайно брошенные на землю камни образовали стройную пирамиду типа Хеопса, никакая квантовая случайность такого не объяснит.

        • Артем Краснов

          Я бы хотел продолжить этот рассказ, но за сроки, да, не ручаюсь.

  5. … великого человека, цитируя которого очень удобно вести диалоги в этой теме.

    Итак,

    предостережение автору: «Выдумывание новых миров в конечном счете приводит к изменению нашего.»
    Парящему над дорогоЙ:»Краса космоса является не только в единстве разнообразия, но и в разнообразии единства.»
    Hoppy Dry: «Мудр не тот, кто отвергает, тот мудр, кто отбирает и сочетает проблески света, откуда бы они не исходили.»
    … и… «Добро и зло… что добро для одних — зло для других. Но и в волшебных сказках тоже разница между феей и ведьмой — это вопрос возраста и внешности.»
    InBlackAndWhite: «Восхождение души — это шелковая веревочка, которая позволяет благочестивому намерению найти, как бы на ощупь, в темноте, путь к свету.»
    Сиплому: «Любое чтение — проверка себя на способность прислушаться к недоговоренным подсказкам.» и «Как хорош был бы мир, если б имелось правило хождения по лабиринтам.»

    И Сиплому лично от меня: «…смело пищи …» — это сильно. Извините. Не удержался.

    • Сиплый

      >>Сиплому: «Любое чтение — проверка себя на способность прислушаться к недоговоренным подсказкам»<<

      синдром поиска глубинного смысла детектед!

      «…смело пищи …» — это сильно.

      Опечатки у нас тут не возбраняются. Смеяться над ними так же почетно как хохотать над споткнувшимся человеком.

      • Сиплый, не кипятитесь. Бывают опечатки, да, но бывают и ОПЕЧАТКИ. Из-за оных в 37-м году можно было к стенке встать. А сейчас они просто вносят, например, в пафосный текст каплю юмора. Чтобы вам было не так обидно, то я — чемпион мира по смешным опечаткам. Вам меня никогда не перегнать 🙂

        • Сиплый

          Интересно по какому слову или фразе вы определили, что я вскипел? Всё ж травоядно-безобидно…вот вы бы стали хихикать над споткнувшимся человеком? Много в этом достоинства? Может это смешно в конце-концов?

    • Аяврик

      Это очень удобно — пользоваться чужими мыслями, если нет своих. Ловить блох проще, чем искать смысл.))

    • Артем Краснов

      «Выдумывание новых миров в конечном счете приводит к изменению нашего.»
      Разве не в этом цель?

  6. Чет, парни, плохо вы отдохнули в эти праздники. Или работали? Признавайтесь! Уж слишком вы серьезно реагируете на Валерия. Ну кинул вам человек мысли мудрых людей. Ну это ведь по-доброму было. И с юмором.

    • Аяврик

      Мне на работе хватает начальников, отеческим тоном изрекающих гениальные мысли; ещё и здесь… (((
      Пустое бахвальство. Не видел ни одной.))

      • Аяврик

        Пустое бахвальство Не видел ни одной.))

        • Аяврик

          Во блин… Копипаст не работает?
          Это я про чемпионство Нади. Доказухи нету…

  7. Артем Краснов

    Кстати, друзья, все цитаты Валерия Михайловича принадлежат Умберто Эко, у которого в день их публикации, был как раз День Рожденья (это я умный, это в Фейсбуке вычитал).

    • Аяврик

      Валерий Михайлович к тому же ленив. Мог бы для разнообразия чего-нить из Ницше кинуть… или из Канта с Гегелем. Мол, достиг просветления и проникся.

    • Сиплый

      Это мы из без вас определили, в тот самый момент, когда прочитали…просто не сочли нужным упоминать. Там просто так вышло, что цитаты эти вообще вот никуда не натягивались….ну т.е. вот просто ни одной ассоциации с вышележащим текстом не имели…вот я и подумал….зачем?

      • Аяврик

        По-моему, это иллюстрация к рассказу АК. Навалить умных мыслей, а кому надо — пусть сортируют что — куда. Чисто блаберидский подход. Или не-блаберидский? Тут я чота запутался…

  8. ЯРиК

    Вот ведь реально закипели. Ну нет у человека своих великих мыслей, но никто не запрещает же пользовать при этом цужие. Кипеть или не кипеть, вот, видимо, извечный вопрос. Поправить человека может каждый, а вот направить , и указать правильное направление (сказав просто — понравилось или нет), куда прекрасно знают все (видимо не всем дано). Говорить о мыслях великих или мыслями великих тоже неплохо, особенно, когда это типа, в тему (сразу виден человек образованный, но ведь можно написать «гомо сапиенс» а можно типа описаться и получить в исходнике «гомос сапиенс», а это уже сосем другое направление ( для кого то даже очень обидное, хотя тоже из рода разумных гоминидов).
    Артём, продолжение, конечно же, должно быть, потому что, просто, понравилось. Ну а быть блаблаберидом или нет, удел каждого. И вряд ли кто то из нас, вот так, просто скажет (признается пусть даже себе), что он по сущности-насекомое. Сегодняшнее бытие, подразумевает блаберидность любого жизненного процесса, так как, огромное большинство, загнаны в рамки не просто для того чтобы жить, а для того, чтобы, хотя бы «существовать на грани от безысходности». Интересен только уровень заработка при наименьшей занятости, но блаберидность ли это.
    Вот, я давно говорю своей семье, что Миру нужна, как бы это кощунственно не звучало, великая война. Только она отсеивает блаберидов от неблаберидов, только «она» дает понятие смысла жизни, цены жизни, ракурса и понятия жизни. Только после нее у человечества встает на некоторое время мосг и начинает думать в сторону человеческих а не материальных ценностей, только после нее люди ценят людей а не собачек и кошекчек, рыбок попугайчиков, или тех же блаберидов. Именно после нее у поколений двух или трех идет переосмысливание ценностей (а не просто уровень говносрача), а после этого снова война, чтоб ни кому не забывалось цена и ценность человеческой праведной жизни. Но это сугубо личное мнение

    • Артем Краснов

      Спасибо, ЯРиК.
      Себя, например, я считаю абсолютно отчетливым блаберидом, почти полностью подходящим под критерии. Надежду оставляет лишь тот факт, что, осознав это, может быть, удастся сделать еще несколько шагов в нужном направлении. Но это небанальная задача, то есть на этом пути легче себя обмануть, чем действительно куда-то уйти. Блаберидность в нас сейчас слишком сильна.
      Что касается войны, к сожалению, я близок к тому, чтобы согласиться с Вами. К сожалению, потому что перспектива пугающая. Но иногда впечатление, что цикличность истории — это как раз сменяющиеся фазы накопления «негатива» во всех смыслах, его разрядка посредством войны и возврата к более устойчивым ценностям. Может быть, война вообще идет всегда, просто у нее есть острые фазы и латентные. А вирус не умирает никогда. И страшная мысль в том, что это естественный процесс. Или все-таки нет?

      • Сиплый

        Помимо большой войны есть и другие способы выравнивания баланса….просто их использование сопряжено с рисками,которые кажутся тем кто принимает решения более страшными чем смерть пары миллиардов человек.

        • Артем Краснов

          Удивительное свойство войны: двуличность ее восприятия. Формально почти все простые люди считают войны величайшим злом. С учетом изрядного единодушия в этом вопросе, вроде бы войн и не должно быть. В то же время, в ситуации любой напряженности, политической или экономической, существуют властные люди, которые уверены в двух вещах:
          а) Война улучшит их положение.
          б) Победа будет легкой.
          И чтобы доказать их заблуждение, нужна новая война, столь же бессмысленная для своих «архитекторов», как многие войны до этого.
          И возникает вопрос: откуда берутся эти «архитекторы»? Возможно, их порождает естественный процесс, укорененный в природе человека. Этот процесс затрагивает отнюдь не только социопатов и деспотов, он резонирует с огромным количеством людей — это процесс реализации их амбиций. В самой природе человека заключена страсть к доминированию, к достижению абсолюта. И когда через два-три поколения после войны забываются ее ужасы, количество таких «резонаторов» возрастает, что увеличивает вероятность появления «архитекторов», их селекцию.
          Поэтому я согласен с тобой — есть другие способы. И, я надеюсь, что именно они и будут использованы. Но также не исключено, что накопление «свободных радикалов» продолжается ровно столько, сколько существует мир, а значит, вопрос лишь в том, когда, где и как произойдет разрядка. Чтобы этого не допустить, нужно ни много ни мало переформатировать самого человека, например, научить его тому, что не всегда и везде нужно стремится к абсолюту, и что порой важно удовлетвориться достаточностью. Что нет великих наций, что запредельно высокий уровень жизни — это и есть зло, что «другие» люди имеют право быть «другими» (не важно, какой критерий «другости» — нация, религия, уровень развития).

          • Сиплый

            Пока так и есть, повестку формируют эгоистические идеалы, но эта модель прямо сейчас умирает…уже есть примеры гуманистической повестки…если общество успеет пересмотреть ориентиры, большой войны можно будет избежать. Но для воплощения этого варианта нужна планомерная реализация некоторых условий, что полностью неприемлемо для тех, кто сейчас находится у рычагов,т.к. эти условия по-сути есть добровольный отказ от этих самых рычагов. Вот и ответь честно, что бы ты выбрал? Всеобщее блогаденствие за счёт отказа от собственных амбиций или силовую попытку урезонить посягнувших на твое положение? И тут не важно, что твое положение не предполагает таких глобальных перспектив…тут важна суть — чье благополучие важнее, твое или окружающих, т.к. сейчас исчерпаны варианты одновременного благополучия для всех.

          • Артем Краснов

            >>если общество успеет пересмотреть ориентиры, большой войны можно будет избежать
            Будем верить в лучшее.
            >>Вот и ответь честно, что бы ты выбрал? И тут не важно, что твое положение не предполагает таких глобальных перспектив…
            Боюсь, что последнее обстоятельство как раз и является краеугольным. Я, как обыватель, одиночка, конечно, выберу мир. Но я и мало что решаю. Если же я захочу решать, мне нужно будет стать частью тех самых процессов, о которых мы говорим, включиться в них, возможно, стать их проводником. И подаваться это будет не под соусом личного благополучия, а неких стратегических интересов. Причем иногда — оправданно, иногда — манипулятивно.

          • Сиплый

            В этом и есть суть, будучи на должности, предполагающей принятие подобных решений, ты скорее пожертвуешь своими личными перспективами, амбициями, репутацией, положением или выберешь спасительный для себя, но губительный для остальных вариант? Пока все эшелоны и местные и высшие демонстрируют сугубо эгоистичный подход.

          • Артем Краснов

            Ну это же известный сюжет: приходит чистый, как слеза, Шарапов в реалии советской (российской, американской) полиции/милиции… Можно иметь свои идеалы, можно их продвигать, но в реальности если сама система имеет другой вектор, два наиболее вероятных варианта — быть выкинутым или подстроиться под ее вектор. Это принцип выживаемости систем: получать питательные вещества, которые безопасны для системы.
            Изменять ход титаника иногда удается и одиночкам, но только при условии, что предпосылки к этому были созданы в ходе предыдущего процесса и уже набрали определенную критическую массу — тогда смелый «Шарапов» может ускорить изменения, которые без него состоялись бы позже.
            Я думаю, чтобы в реальности что-то менять, нужен гибкий подход. Сразу противоречить всем, может быть, и красиво, и полезно для личного рейтинга, но если говорить о конечном результате, нужны более хитрые варианты. Возможно, нужно даже временно возглавить «плохой» процесс, чтобы потом развалить его изнутри (вполне рабочая стратегия).
            Приходить куда-то с позицией «Я один тут чистая душа», избегая при этом любых сложных (а значит, непопулярных) решений — это путь чистоплюя-теоретика, единственная цель которого много позже сказать «а я предупреждал».
            Поэтому на твой вопрос я отвечу так: если бы я оказался у руля какого-то глобального процесса, я бы отбросил личные приоритеты и смотрел на ситуацию шире, но, возможно, это означало бы полный отказ от того, что я считаю правильным сейчас. И если бы мне была дана некая гениальность, возможно, удалось бы удержаться на тонкой грани и изменить систему изнутри. Но это как поставить монетку на ребро. А если нет — то просто стал бы очередным проводником процесса, который и так идет. Второй вариант наиболее вероятен.

          • Сиплый

            Ты опять все понял по-своему, никто же не предлагал выбор между идеалистом-чистоплюем (условным Шараповым) и беспринципным негодяем…тут выбор принципиально другой категории…Шарапов успешно реализовывал свои амбиции, так как он их представлял…я же спрашивал о том, чтобы отказаться от собственных эгоистичных интересов в пользу совсем неочевидного, даже крайне маловероятного, но шанса для многих. Я уж не знаю как ещё сформулировать….типа готов ли ты жить плохо, ради шанса, что некоторые или многие смогут жить хорошо?

          • Артем Краснов

            >>>типа готов ли ты жить плохо, ради шанса, что некоторые или многие смогут жить хорошо?
            Что ты понимаешь под словом «плохо»? Плохо в бытовом плане? В целом, я вполне готов поступиться личным комфортом и работать даже бесплатно, если есть по-настоящему волнующая идея. При этом я не считаю низкий уровень жизни непременным атрибутом толкового лидера и не считаю каждого бомжа непременно просветленным. Избыточный уровень жизни почти всегда зло, но какая-то вменяемая норма должны быть, если речь не идет о форс-мажорных обстоятельствах, вроде 1941/45.
            И что есть «эгоистические интересы»? В основе положительных изменений системы могут лежать вполне эгоистические амбиции лидера, который хочет заявить о себе и остаться в истории, изменив эту систему. Думаю, любым значимым лидером в истории, большинством знаменитых ученых и вообще видных людей двигали прежде всего эгоистические интересы — быть признанными, оставить след, самореализоваться, доказать неправоту критиков.
            Не так сложно отказаться от шкурности, когда есть яркая, цепляющая идея, в которую веришь. Гораздо сложнее эту идею найти.

        • ЯРиК

          А я вот честно других способов не вижу. Способы выравнивания баланса ( это что то из области хари рамы хари кришны, или это какая то другая Сура, смысл которого я не уловил из за трудностей перевода). И да большой вопрос, а эти другие способы не от (для, во имя) блоберидства ли.

          • Сиплый

            Баланс — это баланс желаний и возможностей. Либо часть людей, в том числе и мы с вами скорректируем свои желания под текущие возможности, либо будет ваш вариант, в результате которого желания скорректируюся принудительно, и зримо сильнее чем при моем варианте.

      • ЯРиК

        Вот. А что же такое Еволюция, может блобериды — следующая ступень развития. Может гомосы это ниспосланное Бобом. Ведь общество, и только общество, устанавливает рамки приличия, навязывает культуру, веру, понятия,законы и даже их незнание, не является отмазкой (будь ты хоть Маугли, хоть ВРотшильд, хоть папа римский).
        Каждое из нас с вами, так называемое существо, видит в себе особо развитой сущностью, с наивысшим уровнем интеллекта, превалирующим над многими в округе (правда кто опять же установил эту наивысшесть).
        А ведь эволюция доказала,что чем проще ты есть, тем проще и выживать (посмотрим на вирусы, одноклеточные-типа амеб, они по сравнению с гомо начали жить за долго до ….).
        Основы жизни (а равно существования) — есть пропитание, защита (оборона, скрытность, ну или сила), и размножение и все…. на этом эволюция говорит стапэ.

    • Павлов

      Большой войны не будет, либо это будет война с использованием ядерного оружия после которой некого будет перевоспитывать. А локальные войны на «чужой территории» ничему не учат. Проблема современного общества не в потреблении , а в отношении к людям. Если людей считаешь «ватниками», «блаберидами», «жидами» или «укропами» , то легко можешь пренебречь их интересами и отправить на войну или в трудовой лагерь или на виселицу. А уж принять тупой или корявый закон это вообще «как здрасьте». Примером «человеческого отношения к блаберидам» можно считать жизнь Миклухо-Маклая среди людоедов Новой Гвинеи. Вот что пишет об этом Лев.
      Лев Толстой, ознакомившись с трудами Маклая, писал ему: «Вы первый несомненно опытом до¬казали, что человек везде человек, то есть доброе, общи¬тельное существо, в общение с которым можно и должно входить только добром и истиной, а не пушками и водкой. все коллекции ваши и все наблюдения научные ничто в сравнении с тем наблюдением о свойствах человека, которое вы сделали, поселившись среди диких, и войдя в общение с ними изложите с величайшей подробностью и с свойственной вам строгой правдивостью все ваши отношения человека с человеком, в которые вы вступали там с людьми. Не знаю, какой вклад в науку, ту, которой вы служите, составят ваши коллекции и открытия, но ваш опыт общения с дикими составит эпоху в той науке, которой я служу, – в науке о том, как жить людям друг с другом. Напишите эту историю, и вы сослужите большую и хорошую службу человечеству. На вашем месте я бы описал подробно все свои похождения, отстранив все, кроме отношений с людьми».

      Миклухо-Маклай прожил всего 42 года, но за это время объехал половину земного шара, несколько лет провел в малярийных джунглях «Папуазии», написал сотню научных статей и тысячу страниц дневников, сделал сотни зарисовок повседневной жизни аборигенов, собрал прекрасные этнографические коллекции и даже остановил несколько кровопролитных войн между каннибалами. Они хотели было его съесть, но, на свое счастье, решили сперва немного присмотреться к экзотическому «тамо рус». А когда познакомились с ним поближе, то назвали его «человеком одного слова» – потому что ему можно было верить как никому другому на Земле.

  9. ЯРиК

    Сиплому «Всеобщее блогаденствие за счёт отказа от собственных амбиций или силовую попытку урезонить посягнувших на твое положение? И тут не важно, что твое положение не предполагает таких глобальных перспектив…».
    Вы же вроде не сектант, вернее даже вообще из атеистов ( хотя я настолько близко не знаком).
    Тут всегда будут недовольные ( или без психопаралитиков, и эффектов двадцать какого то кадра не обойтись), а так то очень смахивает на какую то палату психбольницы с навязчивой идеей

    • ЯРиК

      как быть с теми кто «А Баба Яга — против!!!!»

      • Сиплый

        С ними никак не надо быть, ибо их мнение ничего не значит. Сектантство тут не при чем…чистая логика намерений, которой всегда противостоит логика обстоятельств.

  10. ЯРиК

    Артем а мне еще понравилось в высказывании Сиплого «Всеобщее блогаденствие»
    МЫ достигли всеобщего блогаденствия на блоге АК за счет отказа от собственных амбиции. АМинь-блаберидинь Без сарказма, с уважением к Сиплому

    • Сиплый

      Пишу с телефона, мля…походу я у Надежды скоро чемпионство по опечаткам перехвату.

      • ЯРиК

        да не, опечаточка по фрейду. Вкатило нормуль. Особенно когда ты на блоге.

    • Артем Краснов

      Всеобщее блогаденствие — )))))))))
      …это ниспосланное Бобом. (с)

      • Сиплый

        Да уж наша местечковая борьба бобра с ослом со стороны выглядит наверно забавно.

  11. ЯРиК

    интернет ответ безликому оппоненту на расстоянии, дает возможность не отвечать за свои ни мысли не тем более слова. Раньше бы я, тебя, в письме ( или как в простоквашино через телеграммы и бандероли ну или фигвамы оскорблять ни когда не стал, накладно да и время…, ну а лично тем более может быть сцыкатно). Мне ранее, один мудрый старший прапорщик сказал, за мою горячность, «Ярослав, ты это… во многом прав, но не отвечай сразу….. Досчитай до десяти…. Ну, или, хотя бы до двух…» До сих пор работает.

    • Сиплый

      Во истину, умнее прапорщика бывает только старший прапорщик. (с)

      • ЯРиК

        В армии служат только генералисссимусы и старшие прапорщики, а остальные только выслуживаются!!!!

  12. Парящий над дорогоЙ

    » ..один мудрый старший прапорщик сказал, за мою горячность: «Ярослав, ГДЕ КАМБУЛЯ???» — https://pikabu.ru/story/stop_gde_kambulya_5549614

    ПыСы — слово смачное понравилось — камбуля. Ну и мемов уже полный тырнет. ))

    • ЯРиК

      Да за канбулю, старший прапорщик (у коего два полит университета за плечами в гсвг) и полковника бы, заканбулил прямым текстом а я на тот момент салага летёха-даже не блаберид а его личинка, но сцуко грамотная и с великим чувством справедливости (ага и это все в армии).

  13. Вот щас отчетливо поняла, шо мущины оддохнули. Набездельничались. На войну потянуло. А то в конце декабря все такие прям в мыле, языки на плечо. Какая война, когда я такой уставший? :)))

    Сиплому: вот жеж блин конкуренция! Походу, надо и мне переходить в телефоны, чтобы отстаивать свое звание.

  14. Google при запросе «блабериды» выдаёт эту страницу на втором месте, Яндекс — на третьем.
    Артем под прикрытием художественного рассказа таки запустил новый термин в русский язык.

    • Артем Краснов

      Эта мысль пришла мне в голову уже позже) Мне также интересно, насколько слово живучее в реальной жизни, и какой смысл ему присвоило бы общество.

      • Ты стал автором неологизма! Этим, к слову, прославились не только писатели, но и спортивные комментаторы. Например, придуманное в 2005-м году Василием Уткиным слово «обезмячил» уже плотно используется футбольными комментаторами.

        • Артем Краснов

          А применительно к котам можно читать как «обезяйчил (-и)» Ну и к футболистам некоторым тоже.

Добавить комментарий