Лаборатория «Б». Что с ней стало сейчас

Непонятный прибор и книга «Жизнь Клима Самгина» 1956 года издания. Впрочем, в тот год лаборатория «Б» уже была расформирована

По лазу высотой метра полтора я лезу в кромешной темноте, на которой светодиодный фонарик оставляет карусели световых пятен. Здесь душно, влажно и слегка тошнотно. Говорят, лаз ведёт от жилого корпуса прямо в подвалы лаборатории «Б», но не успеваю сделать нескольких шагов, как некая хрень выскакивает на меня с диким лаем из-под висящей небрежно шконки. С перепугу, я гавкаю в ответ.

На самом деле, тьма там кромешная. И срач не меньший
Налетишь носом на такой «артефакт», и хочется на воздух

Я был уверен, что на меня наскочила собака: времени соображать, откуда бы она взялась в подземелье бывшего санатория НКВД, не было. Когда шок рассеялся, я понял, что собака Баскервилей, как и положено, оказалась ряженой — на самом деле, на меня прыгнул владелец здания и мой экскурсовод Алексей Липатников, который таким образом добавил в наш тур немного перца. Страшное место, страшная экскурсия. Предварительно он спросил, можно ли меня пугать, и я, по наивности, согласился. Ну, да ладно.

Алексей Липатников демонстрирует ещё один «артефакт» — колпак уличного фонаря

Интереснее вопрос, как стать владельцем здания, расположенном на земле ЗАТО Снежинск? Здания, которое с 1947 года было общежитием засекреченной лаборатории и охранялось почти как Кремль? Оказывается, земля по-прежнему входит в состав снежинского ЗАТО и арендуется, а вот само здание давно рассекречено и находится в собственности Алексея ещё с 2008 года. Он планировал организовать здесь детский лагерь, но инвестор из-за кризиса передумал. В итоге трёхэтажный особняк, который помнит многих участников советского атомного проекта, используется сейчас как летняя дача Алексея, а ещё — место таких вот экстрим-экскурсий.

Трёхсекционное здание 1935 года постройки сначала было санаторием НКВД, в годы войны — госпиталем, а после — жилым корпусом лаборатории «Б»: секретного объекта и предтечи Снежинска, где осужденные учёные и пленные немцы изучали воздействие радиации на живые организмы

О Лаборатории «Б» я читал и слышал много раз, в том числе при подготовке материала о заражённой реке Теча. Имидж у места зловещий: здесь с 1947 по 1955 годы травили радиоактивной химией разную живность и проводили эксперименты с целью выяснить, как радиация влияет на биологические системы и как от неё защититься. Здесь разрабатывали «антидоты», определяли допустимые дозы облучения и наблюдали мутацию организмов.

Здесь облучались и сами учёные, хотя, вероятно, не так сильно, как на расположенном по-соседству комбинате в Челябинске-40 (Озёрске), где в эти же годы под руководством Игоря Курчатова в дикой спешке получали плутоний для первых советских атомных бомб. Кстати, именно кислотная радиоактивная «жижа», остающаяся после работы уранового реактора, служила сырьём для лаборатории «Б» — так называемый «продукт-903», содержащий множество изотопов с разными характеристиками.

Река Теча недалеко от ПО «Маяк»: примитивным дозиметром мы намерили здесь 500-600 мкР/час при среднем значении для наших мест — 10-30 мкР/час. Не смертельно, но и небезопасно

Заражение реки Течи, которое началось с запуском реактора в Челябинске-40, сфокусировало внимание учёных на проблемах загрязнения воды. В целом же, круг тем был невероятно обширен: от технологии получения люминофоров до изучения хромосомных аберраций под действием излучения.

Состояние жилого корпуса плачевное. Сталкеры любят такие руины, но коль скоро место общедоступно и «загрязнено» новоделами (телевизор явно не 40-х годов), атмосфера места уходит

Сегодня, после Кыштымской аварии, Чернобыля и массы других катастроф, мы имеем представление о воздействие радиации на организмы, о допустимых дозах и биологической разнице между гамма-, бетта- и альфа-излучением. Но лаборатория «Б» начала работу до появления первой советской атомной бомбы, когда о радиации знали лишь, что она опасна.

Один из бывших сотрудников ПО «Маяк», рассказывая мне о лаборатории «Б», упомянул такую закономерность, открытую в то время:

— Если, например, принять заражение донных отложений за 100%, то уровень заражения воды будет 10%, уровень заражения трав вокруг — 1%, уровень заражения животных, которые поглощают эту траву — 0,1% и так далее: на каждом этапе концентрация падает на порядок.

Вроде бы почти очевидно, но чтобы доказать эти зависимости, нужны долгие опыты.

За такой снимок в те годы можно было присесть лет на десять…

Ещё интереснее, кем были сотрудники лаборатории «Б». С одной стороны: почти сплошь осужденные «изменники Родины», антисоветчики и немецкие пленные. С другой, эти же люди были цветом науки того времени, которым позволяли куда больше, чем обычным учёным без клейма изменников.

Одна из жутковатых комнат, стилизованная под прозекторскую. На самом деле, здесь была столовая. В целом, антураж компьютерных игр с оторванными конечностями не воспроизводит атмосферу времени, какой она описана в книгах героев тех лет

От здания общежития мы идём вдоль берега Сунгуля, где понастроили современных дач и планируют застраивать дальше. Однако несколько домов здесь сохранилось в почти историческом виде, и самый привлекательный — вот этот.

Восемь лет в этом доме жил Николай Тимофеев-Ресовский (с 1947 по 1955), о чём напоминает табличка справа от двери. В этом же доме жил Евгений Забабахин, в честь которого назван РФЯЦ ВНИИТФ — градообразующее предприятие Снежинска

Это дом Зубра — учёного-биофизика Николая Тимофеева-Ресовского, о превратной судьбе которого старшее поколение знает благодаря повести Даниила Гранина «Зубр». В 30-х годах Тимофеев-Ресовский работал в институте мозга в Берлине, находясь в длительной командировке, а в 1937 году отказался возвращаться в СССР, где шли зачистки среди учёных, особенно — генетиков. В 1945 году этот факт будет интерпретирован против него, Зубра арестуют в Берлине и осудят на 10 лет за измену Родине. Он попадёт в Карлаг (трудовой лагерь в Карагандинской области), где он пробудет недолго, 107 дней, но с драматичными последствиями: здоровье его будет подорвано, а зрение резко ухудшится.

Окно эркера в комнате Зубра. Его семья занимала несколько комнат, что было привилегией: вообще такие коттеджи делили четверо учёных

Спасёт Зубра, как и многих опальных учёных, начало атомного проекта СССР, который проходил в авральном режиме и требовал компромиссов с точки зрения суровой идеологии. В 1947 году, после лечения в госпитале МВД, Тимофеев-Ресовский возглавит биофизический отдел лаборатории «Б», где проработает восемь лет с присущей ему энергией и напором. Впоследствии он назовёт уральский период своей биографии (связанный также со Свердловском и биостанцией в Миассово) одним из самых плодотворных.

Дом Сергей Вознесенского, ещё одного советского учёного, осуждённого за антисоветскую деятельность. Вознесенского для краткости называют «изобретателем противогаза»: он был одним из участников испытаний этого средства защиты ещё в годы Первой Мировой войны

Уникальным были и сам статус лаборатории «Б», этакого островка свободы сталинского периода. В лаборатории работали в основном биологи и генетики, и уже через год после её создания состоялась знаменитая августовская сессия ВАСХНИЛ 1948 года под предводительством Трофима Лысенко, окончательно поставившая вне закона не только генетику, но и многие области биологии (включая актуальную нынче вирусологию). Дрозофилы стали дефицитом, менделизм — ругательством, а исследования наследственности — лженаукой. Лаборатория «Б» оставалась одним из немногих очагов, где генетикой не то что можно было полноценно заниматься, но хотя бы иметь её в виду. Здесь, как в защитной капсуле, сохранился образ мысли, который признавал наследственность одной из черт живых организмов. Это помогло учёным сохранить навыки, включая опыты с запрещёнными дрозофилами, и вернуться к полноценным занятиям генетикой впоследствии.

С одной стороны, эта вольность оправдывалась спецификой работы: радиационное воздействие тесно связано с наследственностью, и лысенковская концепция привела бы к разного рода парадоксам вроде «если вы отравились заражённой водой, попейте чистой воды и потомство будет здоровым» (среда, в его представлении, была первичной). Поэтому генетику в лаборатории «Б» учитывали, пусть и как бы между строк. Но были и перекосы вроде чтения лекций с лысенковским уклоном, с которых Зубр в сердцах уходил.

Про-лысенковские лекции Зубр слушал примерно так

Была у вольности и более практическая причина. Например, энкавэдэшный директор лаборатории полковник Александр Уралец, о котором известно не так много и в основном со слов самих учёных. Он, судя по всему, обеспечил им изрядную «крышу», ограждая от влияния внешней среды, бюрократической, токсичной, нацеленной на поиск инакомыслящих. Уралец не вмешивался в работу учёных, но при этом слушал лекции Зубра, чтобы хоть отчасти понимать язык подчиненных. Это пример того, как человек остаётся человеком на должности, позволяющей безнаказанно человеком не быть.

Дом Николая Риля — известного немецкого физика, который внёс большой вклад в советский атомный проект. Два года он был научным руководителем лаборатории «Б»

В общем, в лаборатории «Б» сложилась особая «химия» отношений, что вкупе с уральской природой превратило срок, проведённый здесь (а многие, по сути, отбывали наказание) в своего рода курорт, физический и интеллектуальный. Немецкий физик Николай (Николаус) Риль, один из участников немецкого ядерного проекта, а позже — аналогичного проекта СССР, свою книгу о годах советского плена назвал «Десять лет в золотой клетке». Вот фрагмент его записей о двухлетнем периоде в лаборатории «Б»: «Чтобы перейти к более приятным вещам, нужно сказать, что Сунгуль находится в прекрасной местности. Институт, жилые дома и все вспомогательные здания находились на лесистом, частично скалистом, узком полуострове, имеющем несколько километров в длину. На находящемся рядом озере было много островов. На западе открывался прекрасный вид на Уральские горы. Прелестный дом, в котором я жил со своей семьёй, стоял на крутом берегу озера. Если бы не было чувства, что мы находимся под замком, все было бы совсем по-другому. С береговой стороны полуостров был окружён колючей проволокой, а по берегу озера стояли часовые со сторожевыми собаками. Мы, немцы, могли покидать полуостров только с сопровождающим, а заключенные вообще не могли, кроме самых исключительных случаев (по болезни). Поэтому мы наслаждались прекрасной природой в условиях больших ограничений».

Лаборатория находилась на берегу озера Сунгуль с его живописным многослойным фоном

Сам Николай Риль был захвачен в Германии после войны и, поскольку являлся специалистом по изготовлению чистого урана, стал не классическим пленным, а участником атомного проекта СССР. Под его руководством коллектив учёных-немцев на заводе №12 в Электростали получил металлический уран для первого атомного реактора в Челябинске-40. После успешного испытания атомной бомбы в 1949 году статус Николая Риля стал двояким: с одной стороны — пленный, с другой — Герой Социалистического труда, пользующийся личным признанием Сталина.

После этого началось двухлетнее научное руководство лабораторией «Б», и согласие на должность Риль дал не в последнюю очередь из-за Тимофеева-Ресовского, которого знал ещё с Германии. Кроме того, Риля подкупила уральская природа и обстановка в коллективе. Отдельно в своих воспоминаниях он отмечает упомянутого выше директора Александра Уральца, «сердечного у умного человека», но не только: «Большинство настоящих русских не имеют склонности и не испытывают никакого интереса к оформлению своего естественного окружения; — пишет Риль. — Часто они оставляют запущенными свои сады, кладбища, территорию вокруг дома. Во время форсированной советской индустриализации это стало проявляться ещё сильнее. Уралец же, наоборот, не жалел усилий, чтобы построенный для работников института посёлок органически вписывался в прекрасное естественное окружение. Он сражался за каждое дерево, которые хотели бы срубить, недолго думая, строители».

Кажется, таких вот Уральцев нам не хватает и сейчас. Он был бы в ужасе от того, во что мы превратили
Это одна из постановок в потайной комнате, куда ведёт узкий ход через стенной шкаф. К реальным событиям отношения не имеет, но будоражит интерес поискать мрачные тайны этого места

Пока мы ходим по окрестностям лаборатории, трудно избавиться от ощущения двойного дна. С одной стороны — подлинный инкубатор науки, где советские учёные представлены в лучшем виде. С другой, жутковатое место, где токсичной химией травили растения, грызунов и самих себя. Остатки радиоизотопов и биоматериала утилизировались здесь же, а как именно и в каком количестве — вопрос отдельный. Слишком глубоко здесь лучше не копать — в буквальном смысле.

Да и копать особо не надо: под зданиями идут коммуникационные тоннели, говорят — на километры. В последние годы большинство из них должны были заглушить

Кстати, в Советском Союзе была ещё одна лаборатория с похожими задачами в форте Ино под Санкт-Петербургом: там исследовали влияние радиации на животных ради строительства «грязной бомбы». В Союзе её разработкой занимались до получения нужного количества полноценных атомных бомб. Местность возле форта Ино оказалась загрязнена радиоактивными веществами, которые сочились изо всех пор.

Проходная на территорию самой лаборатории

Что касается лаборатории «Б», в полноценном виде она просуществовала до 1955 года, а потом на двадцать лет была практически забыта. Дезактивация началась в конце семидесятых и процесс растянулся ещё на пятнадцать лет, по истечению которых основные постройки снесли и засыпали грунтом. Следы радиационного заражения находили повсеместно, поэтому решили, что безопаснее превратить место в могильник. Сейчас он огорожен забором, за которым — лишь кусты и деревья. А ещё — множество колодцев, ведущих в подземелья, куда лучше не залезать: остаточная радиация наверняка есть до сих пор.

Этот мох, вполне вероятно, содержит остаточные радионуклиды, вроде стронция-90 или цезия-137. Период полураспада обоих 30 лет, то есть за истекшие 60 лет от изначального количества остаётся четверть (естественно, во мху концентрации будут на порядки ниже, чем в условной лабораторной капсуле)
Мы приближаемся к ограде заражённой зоны. Таблички в изобилии — это хорошо
Проход на саму территорию закрыт и желания нарушать запрет нет: за забором — ничего интересного
Все строения снесены, засыпаны и за 30 лет заросли. Но именно на этом месте всё и происходило
В земле много провалов и колодцев. По просьбам местных жителей их блокируют от пацанов, иногда — вот такими кустарными (в прямом смысле) методами

Но токсичный след остался не только в виде радиации. Если Николаус Риль и Николай Тимофеев-Ресовский приняли реальность, где они были одновременно и заключенными, и научными лидерами, то были и те, кому смириться не удалось. В воспоминаниях Риля меня зацепила страница, посвящённая Сергею Царапкину: ещё одному учёному, который был доставлен вместе с Зубром из Карлага. В отличие от многих, Царапкин не стал работать в русле, предлагаемом руководством лаборатории, что сулило смягчение приговора: Зубра, например, освободили из заключения через пять лет после ареста, в 1951 году. Сергей Царапкин же отказывался сотрудничать и вёл собственную работу по запрещённой теме — генетике. Николай Риль написал о Царапкине так: «Он думал, что кто-нибудь когда-нибудь выкопает из сейфа его записи по генетике и оценит их, и только это было ему важно. (Чтобы не отнимать у него последнюю остатки жизненной энергии, я умолчал о своём опасении, что его записи, по всей вероятности, вытащит из сейфа кто-нибудь, работающий с секретами, перевяжет шнурком, опечатает и спрячет так надёжно, что никакой специалист не сможет их никогда прочитать)».

Видимо, так и произошло: о генетике Сергее Царапкине мы знаем лишь из отрывочных воспоминаний коллег. С Зубром он не ладил, но причины этой неприязни до конца неясны и выходят за рамки сосуществования в лаборатории «Б».

Как не ладил с Тимофеевым-Ресовским таинственный Д., герой книги «Зубр», история которого тоже занимательна, но не раскрыта до конца. В видении одних он был предателем, который строчил на Тимофеева-Ресовского доносы, сам же Д. утверждал, что стал жертвой Зубра, не терпевшего конкурентов, сопоставимых с ним по одарённости. Вероятно, эти стены помнят драмы похлеще «Игры престолов».

Ещё один коттедж того времени: остекление эркера уже современное, но в остальном красиво

Читая о лаборатории «Б», я, к своему стыду, не думал, что в её окрестности можно так свободно попасть. Казалось, место засекречено навечно. Впрочем, и его посещение оставило смешанное впечатление, потому что новое и старое смешалось здесь в какой-то неправильной пропорции. В бывшем доме Тимофеева-Ресовского, например, живёт семья, и на заднем дворе молодые люди пьют водку. В принципе, их дом и их водка, но всё же…

Окрестности дома Тимофеева-Ресовского: здесь идёт другая жизнь

Впрочем, коттеджи учёных хотя бы в добротном состоянии, а вот трёхэтажный жилой корпус хоть и используется как дача, похож на съёмочную площадку фильма ужасов, под который и косит. И не только из-за состояния, но и попыток владельца превратить его в «комнату страха»: здесь повсюду разбросаны муляжи трупов, на стенах — следы «крови». Нет, я не против подобных страшилок, но в данном случае они создают ложное впечатление: бывший санаторий НКВД видел разное, но всё же пыточные камеры и трупы по углам — это про что-то другое.

Уместны ли такие страшилки именно здесь? Сделано это, по заявлению владельца, чтобы заинтересовать школьников, которых водят сюда на краеведческие экскурсии. Ну, не знаю…
Облик самого здания вызывает печаль иного рода: интересная архитектура, но состояние…
Здание является выявленным объектом культурного наследия, но в реестр ещё не включено
Снести нельзя реставрировать. Запятые расставьте
Внутри дом выглядит так, будто его готовят к сносу
Здесь есть гостевые комнаты, так что любители острых ощущений могут обращаться напрямую к Алексею Липатникову
Вода есть, электричество есть. Но в остальном — жутковато
Кое-где сохранились орнаменты советского времени

А вот изоляция территории, на которой была сама лаборатория — решение наверняка правильно. Скажем, к речке Тече подойти можно беспрепятственно и по незнанию получить дозу, здесь же территорию хотя бы огородили и обозначили.

Забор и знаки: случайно на заражённую территорию не попадёшь

Идея витает в воздухе: бывшая территория лаборатории «Б» — естественное место для какого-нибудь музея. Хотя музей звучит скучновато: пусть это будет некая «зона отчуждения», куда, как в Припять, можно съездить на экскурсию и узнать об историях, часть которых леденит душу, часть — вдохновляет. Тем более и места в самом деле курортные (с поправкой на климат и погоду).

Котельная — одна из уцелевших построек, которую со дня на день снесут (вроде бы под строительство коттеджа)

 

10 комментариев

  1. Аяврик

    Вот вроде бы серьёзный, семейный муж, главред, кандидат наук, а тянет его на какие-то авантюры, в пещеры, руины и катакомбы… Прям как меня в пятнадцать лет. 😁 Завидую… Мне бы получать от работы такое удовольствие и кучу впечатлений, да ещё суметь щедро ими поделиться.
    Артём, репортаж шикарный, впрочем, других у тебя не встречал. «Зубра» читал очень давно, а вот и иллюстрации подоспели. Респектище!

    • 😀 Спасибо, Эдуард! Ну так семейность и кандидатство и есть причина, почему на авантюры тянет, всё ж не в офисе киснуть. Не знаю, почему меня тянет на заброшенку, какое-то чувство возникает, когда найдёшь нечто такое. Но в данном случае впечатление подпортил весь этот перфоманс с трупиками и пугаловым, и здание внутри оттого мне слегка омерзительным показалось, чего обычно на руинах не бывает.

  2. Аяврик

    Пока твои фотки смотрел, даже сюжет придумал для попаданческого романа. Забрёл в эти места случайный турист, современный КТН с ядерным уклоном. Устал, прикемарил, проснулся… Бля… 46 год на улице, Берия с Ресовским гуляют… И как давай они вместе щит родины клепать…
    Впечатлился я, короче. Да и этот период в попаданстве совершенно не освещен. Жаль, не мой масштаб. Подарил бы кому-нить идею, но драконов по сюжету не предполагается. 😁

    • ))) Идея интересная, мной во второй части «Блаберидов» отчасти воспроизведённая (не совсем так, и вдохновлялся я больше фортом Ино). А вообще интриги и разная жуть там были, но до нас всё дошло через столько фильтров, что выглядит скупо, сухо, причёсано. Про лабораторию «Б» как таковой жести нет, но, думаю, причина лишь в том, что там не случилось какой-то явной аварии, которая бы привлекла внимание. А так наверняка и разливы были, и бочки дырявые, и лаборанты неосторожные. А ещё непростые отношения: я вот не могу представить, чтобы учёные-зэки все как один по струнке ходили, да ещё под присмотром немцев, поэтому меня заинтересовал тот же Царапкин. Возможно, в его записях много ценного было, но никто не оценит — слишком против системы шёл. И почему он Зубра не любил? Ну, завидовал, может быть. А может быть, не прощал ему что-то более конкретное. В общем, есть ощущение хорошей истории, но по факту это нужно из первых рук получать либо уже выдумывать некую «возможную историю» (что я и сделал).

      • Аяврик

        Ну, первые руки тоже не гарантия истинности. Вот того же Царапкина сейчас спроси — он ведь, понятно, воспринимал всё через свои принципы, взгляды, убеждения. Что-то утаит, что-то исказит, да и потом якобы очевидцы поднаврут, документалисты подправят, в итоге получим совершенно другого человека и соответственно, отношение к нему. Из предателя слепим патриота, принципиального политика превратим в кровавого тирана. Так что к историческим свидетельствам отношусь очень осторожно. Не дано нам это узнать, зарыто всё во глубине веков. Может, и к лучшему. Будем плодить собственные ошибки, которые, как известно, роднее исторических. Тем проще придумывать легковесные романы с претензией на достоверность, по которым, собственно, и учатся наши дети. В общем, история — это лженаука. Алхимия пропаганды. Хотя и чертовски любопытная штука..🤔

        • Чтобы не было лишней лепки, видимо, нужно знать и понимать человеческую натуру, а далее уже истории разных персонажей наложатся и возникнет нечто, что нельзя будет уже в жёстких категориях оценивать, типа этот хороший, тот плохой. В этом, собственно, и писательский азарт, показать некие события в их сложной связи и динамике, где истина не прописана как некая мораль, а просто выкристаллизовывается из текста на уровне неких пониманий. Но это сложная работа, конечно, и исходные данные для неё добыть — уже сверхзадача. Но не меньшая задача потом этот компот разных фактов и мнений привести к единому (и настоящему) знаменателю.
          Потому, например, мне и «Зубр» не вкатил совсем, что-то уж очень мифотворчеством попахивает и некой изначальной предрасположенностью к герою. А так эпоха вдохновляющая, читал воспоминания Йоффе об атомном проекте, тоже есть интересные моменты: допустим, не все могли отказаться от работы над некими сомнительными идеями, но кто-то шёл на них со рвение, а кто-то без рвения. И вот это «без рвения» уже было сравнимо с героизмом.

  3. Аяврик

    Не знаю, насколько совместимы работа в «шараге» и понятие героизма. По-моему, это понятие подразумевает преодоление страха, каких-то мощных противодействий собственной воле вплоть до инстинкта самосохранения. Помню из мемуаров кого-то из туполевской команды, что не было жесткого давления или угроз шарашникам, практически деловые отношения даже с Берией. А это 41год был. Касательно Ресовского и других, они не могли, конечно, сказать: «Идите нахер, Лаврентий Палыч, со своими собаками, я буду горох изучать», но и фатальных противоречий с руководством тоже не было. Обозначили проблему, сообща наметили векторы и работали. Да, возможно, рисковали по незнанию, но намеренно никто из них под излучение не лез. Это, безусловно, не умаляет их заслуг, но и Минха с Пастером я бы из них не делал.

    • Ну да, в случае с Ресовским всё выглядит почти гармоничным, они хотели заниматься наукой, у государства была потребность. Тут да. Я немного про другие истории, например, про попытки создать «трубу» — термоядерную бомбу неограниченной мощности, которые провалились по чисто физическим причинам (дейтериевая бомба выносит больше энергии с фотонами, чем выделяется при реакции, то есть реакция затухает). И тут моральные дилеммы были прямо-таки чудовщиными, потому что, по сути, создавалась машина апокалипсиса, дешёвая и любой мощности (дейтерия много). Она уже явно не для обороны нужна была, а как некой оружие психопатов.
      В принципе, есть версия, что и немецкий атомный проект в 1945 году не преуспел из-за внутреннего саботажа, да и в США были люди, кто на свой страх и риск тормозили и сливали нашим секреты для поддержания баланса. Так что и в шарашках, скорее всего, немало разного рода героизма было.
      А что касается облучения… Чернобыль это в явном виде показал, что тут безвыходность ситуации часто множилась на безалаберность самих участников, а уж во время атомного проекта сколько такого дерьма было… Ну если они в открытую речную систему РАО сливали в течение многих лет, что уж говорить о «внутренней кухне».

  4. Аяврик

    РАО в речку — это от необразованности. 😁 Сейчас и первоклашки про полураспад знают. Точно как с ГМО — вроде всё ништяк, но как оно через полвека будет… Потомки такие в чешуе с тремя хвостами: «Ну предки и тупыыые… Кто ж так сою модифицирует???»
    По саботажу да, согласен. Всё же у умных людей кроме патриотизма и честолюбия присутствует и здравый смысл. Вполне вероятно, затихарили результаты успешных опытов. Ну не взрывается, сцуко… Дейтерий несвежий. Да, смелость для этого изрядная нужна. Может, и холодный синтез поэтому не получается? 🤔

    • РАО в речку — от безвыходности. До сих пор нет надёжной технологии захоронения РАО, а уж тогда и подавно неразрешимая проблема была. Полураспад тоже вещь непростая: где-то это миллисекунды, где-то прям долго (Кюрий-247 — 16 млн лет). Собственно, попытка накопить РАО в контейнерах привела потом к аварии 1957 года.

      >>>Может, и холодный синтез поэтому не получается? 🤔
      Это прям интересный вопрос))) Но даже идей нет. Тема холодного термояда в науке сейчас обсценной считается

Добавить комментарий