Поселилась во мне странная тревожность. С чем она связана — не знаю, может быть, предчувствие, а может, бессознательные мысли.
Чувствуешь себя одним из тех музыкантов на «Титанике», что играли, пока вода не залила палубу. Нельзя впасть в беспомощную апатию, значит, надо жить, что-то делать, пиликать на вверенной тебе скрипке. Но этот самообман легче дается пассажирам верхних палуб, запертым в каютах без плохих новостей. Остальным видно, как трюмы заливает водой, и абстрагироваться от этого все сложнее. Всем скрипачам рано или поздно придется сказать: «Господа, для меня было честью играть с вами…».
Есть предчувствие чего-то необратимого, но спроси, чего именно — не знаю. Мрак нарастал с 2022 года, и мало что изменилось: наш медленный откат через нулевые в 90-е и 30-е продолжается. Но были просветы, были надежды, иллюзорные и не сбывшиеся. Да и тревожность была все эти годы: она всегда со мной, просто иногда о ней можно забыть.
Все та же вязкая среда и мелкие тревоги. То яйца дорожают, то бензин. То боишься посадки, то мобилизации. Сегодня позвонили с радио и попросили прокомментировать ситуацию с бензином. Через полчаса позвонили снова и сказали, что руководство запретило выводить меня в эфир. Звучит как комплимент. Рассказывайте, как все заебись, без меня.
Или дело не во внешней ситуации, а во мне лично. Допустим, это просто кризис среднего возраста, и не будь войны, суть бы не поменялась: тревоги были бы другими, но были. Мне сложно отделить их. Скорее, одно накладывается на другое.
Война лишила ощущения перспективы. Стоял недавно на мосту через реку Миасс и смотрел на недавно построенный футбольный манеж. И думал, что мне все равно. Раньше на волне теплых чувств к Челябинску я бы сказал: ну, классно, город застраивается, вот манеж, дальше — РМК-арена, а между ними новые высотные дома, не столь уродливые, как «Академ». Теперь я все это понимаю, но чувств нет. Я не рад за Челябинск. Раньше эти манежи, арены и дома складывались в мозаику будущего, сейчас это груда цветных стеклышек на разрушенной стене. Куда все движется? Нужны ли в нашем будущем футбольные манежи? Кого мы обманываем? Или их превратят в стрельбища? В полигоны для операторов дронов? А может, они станут очередными руинами империи, артефактами ее несбывшегося величия?
Отделить внутренний кризис от внешнего сложно, а может, и невозможно. На это сделаем скидку. Кто-то более жизнерадостный продолжает жизнерадоваться. Но мне это удается только ситуативно, в моменте. Можно уехать и забыться. Но нельзя разучиться видеть. Когда трюмы под тобой заполняются водой, остается либо сделать из этого неприятные выводы, либо притворяться. Можно задрочить себя спасительной мыслью «мы всего не знаем, им там виднее», но это, честно говоря, глупость. Им было виднее с 2022 года, но палуба все равно накренилась так, что скоро самые слабые повалятся вниз.
Что бы я почувствовал, если бы война вдруг кончилась? Не знаю, потому что я в это не верю. То есть я не верю в скоротечность процесса, которая позволяет объявить об этом, как о свершившемся факте. Даже в случае переговоров начнется капризная маята года на два, в течение которых (ради усиления переговорной позиции) народ будет подзуживать и раскачивать, чтобы он, не дай бог, не потерял готовность мобилизоваться.
Но война все же кончится, просто не обязательно в контролируемой манере. Убеждение, что ничего не происходит, работает до тех пор, пока что-то не произойдет. Субъективный дурман делает айсберг невидимым, но не исчезнувшим. Сейчас более вероятным кажется окончание войны из-за коллапса внутри России. Какого именно — это уже детали. Дворцовый переворот, гречневый бунт, банковский коллапс, что-то еще. Ужасный конец или ужас без конца — вот альтернативы с узенькой-узенькой прослойкой надежды на лучшее.
Может быть, тревога идет от этой неопределенности. Толком не знаешь, к чему готовиться. И возможно ли это вообще? Как советские жители 1980-х могли подготовиться к 1990-ым? Как крестьянин средней полосы России мог подготовиться к событиям 1917-1922 годов? Потом скажут: исторический процесс, лавина, молох… А ты в ней никто, пыль, расходный материал.
Бензиновый кризис добавляет сумрака. Дело не в бензине, конечно. Я вполне могу жить без него: неудобно, но не смертельно. Но в масштабах страны такой кризис нельзя игнорировать. Он зател даже пассионариев. А власть остается при своей бескомпромиссной позиции и проблему не признает — вот это действительно пугает. Если раньше ощущал себя пассажиром автобуса, водитель которого свернул с дороги в поле, то теперь он несется к обрыву и поддает газ в надежде, видимо, этот обрыв напугать.
Сценарий распада России перестал казаться совсем уж фантастическим. Дефицит ресурсов усиливает дисбаланс между центральной и периферийной Россией, а это прямой путь к бунтам и развалу. Если в мирные времена удавалось балансировать интересы, то сейчас проблемы растут как снежный ком. В кризисе угольная промышленность, металлургия, лесодобыча, нефтянка. Москве уже не хватает на себя. Я не хочу вдаваться в детали: каждый кризис по отдельности разрешим. Но идеальный шторм — это когда встречаются два урагана. Война создает новые турбулентности с такой скоростью, что их случка— вопрос не «если», а «когда».
Я не знаю будущего. Есть палитра сценариев, от совсем кровавых до умеренно-хороших. Внутренне хочется верить в последние. В приход какой-то новой власти, которая сумеет сделать две вещи: удержать ситуацию внутри страны, изменив внешний курс. Заслужили ли мы вообще такого? Как будто нет, хотя и не нам об этом судить. Но есть и другие варианты, плохие.
Россия живут в убеждении, что инициатива за ней. Хочет — продолжает, надоест — закончит. До поры эта логика работает, но наступит момент, когда откатить назад уже не получится. Нельзя будет сказать: нам надоело, отменяйте санкции, мы снова в игре. Если начнется развал, это станет необратимой реальностью, и сколько потом не посыпай голову пеплом, ее уже не откатишь. Клавиша Z и даже Ctrl+Z перестанет работать. Слова, за которыми прячется пропаганда, станут прошлым, как лозунги СССР, которые иной раз увидишь на выцветшей стене заброшенного цеха.
При этом есть у меня и какой-то дикий оптимизм. Не спрашивайте, как он уживается с тревогой: может, это защитная реакция психики. Но я верю в возможность хорошего сценария. Не вижу его, но верю. Потому что в конце концов большинство людей, которых я считал нормальными, эту войну или не приняли сразу, или уже разочаровались. Она не стала народной. В нас еще осталось понимание грандиозной ошибки. И хотя в слоеном пироге причин, мотивов, событий и случайностей сыграть может любая карта, хочется верит, что нам повезет прорастить будущее на тончайшей прослойке здравого смысла.
Шанс не гарантированный, но есть. Чем больше вас останется на стороне разума, тем больше шансов.