Предисловие: в челябинской гимназии случилась жестяная история, связанная с изнасилованием третьеклассника сверстниками. Несколько недель город гудел, историю пытались замять, потом была попытка отмазать зачинщика (сын влиятельного человека), но в итоге всех троих направили в центр для несовершеннолетних преступников. И туда же направили меня посмотреть, что за учреждение, кто там сидит и почему. Рассказываю, что увидел.
По закону сюда могут попадать даже семилетние дети, но это редкость, и основная масса «постояльцев» старше — 12-14 лет. Когда они идут строем, бросается в глаза разнокалиберность: тут есть парни почти взрослого вида, а есть совсем еще дети, щуплые и боязливые. Сложно представить, что их обвиняют в преступлениях, за которые взрослые отправляются за решетку на годы. Но центр — не тюрьма и не колония: его иногда называют «пионерлагерем с решетками». Впрочем, контингент здесь непростой и драм хватает.
«А вы не знаете, мама от меня не отказалась? Она звонила вам?», — взволнованно, почти с отчаянием в голосе, спрашивает на ходу паренек одну из сотрудниц центра.
В шеренге детей, спускающихся со второго этажа на завтрак, он выделяется — помятый, будто только после сна, нескладный, голову держит чуть вбок. Я буду называть его Тимофей (имя изменено). Ему 13 лет.
«Нет, я не знаю, она не звонила», — отвечает ему сотрудница.
Тимофей грустно проходит за стол. На его лице — недетская озабоченность.
Тимофей требует внимания больше других. Позже, во время занятия, остальные дети ведут себя… в общем, как дети: выкрикивают правильные ответы, перешучиваются, смеются. Тимофей сдержан, отстранен, часто просится выйти (его сопровождает медик центра).
В заведение МВД под названием «Центр временного содержания для несовершеннолетних правонарушителей» он попадает за повторную кражу. Ситуация в его семье сложная: мать — многодетная одиночка, Тимофей у нее старший, плюс есть чисто медицинские проблемы с регулированием настроения. До этого он был в психоневрологическом диспансере, где ему назначали курс лечения. Но мать, говорят сотрудники центра, не особенно поверила в эффективность таблеток, поэтому после возвращения Тимофея домой регулярный прием лекарств прекратился. Он стал нестабильным, бродяжничал, совершил ряд преступлений…
«Мать разозлилась, пригрозила, что откажется от него, говорит, мол, устала от выходок, — рассказывают мне сотрудники. — Он теперь переживает, каждый день о ней спрашивает. В таких случаях приходится сначала с родителями поработать, объяснить им. Мы пытаемся наладить коммуникацию внутри семьи Тимофея, чтобы мать отнеслась к нему серьезно».
Я спрашиваю, считается ли Тимофей проблемным, неуправляемым? Мне отвечают: в целом — нет. Тимофей страдает от перепадов настроения, поэтому может быть возбудимым, но курс лечения, прописанный в психоневрологическом диспансере, помогает: в центре он начал прием лекарств регулярно и стал спокойнее. Он здесь уже две недели, впереди — примерно столько же. Предельный срок пребывания по закону — 30 суток, но за хорошее поведение могут отпустить раньше.
Центр представляет собой двухэтажное здание с небольшой территорией, напоминающее обычную школу или дом творчества. На окнах и в дверях спален решетки, внизу — охрана, в коридорах — камеры, но в остальном типичная для детских учреждений обстановка.
Центр рассчитан максимум на 50 постояльцев, сейчас их 13. Полной заполняемости не было давно: начальник центра Андрей Шакин говорит, что работает с 2009 года и за это время набиралось максимум 35 человек. Раньше, в нулевые, бывало и по 50, но это — эхо 90-х. Нынешнее число «постояльцев» позволяет уделять каждому больше внимания, в отличие, например, от переполненных транзитных заведений где-нибудь в Москве.
В центр попадают дети и подростки, совершившие насильственные преступления, включая убийства, а также пойманные за кражи, разбои, распространение наркотиков. Возрастной ценз — от 7 до 18 лет, но большая часть обитателей из середины диапазона, когда в разгаре переходный возраст и бушуют гормоны.
После поступления ребенка помещают на карантин в двухместную комнату, затем после осмотра медика он ночует уже в общей спальной комнате. Поскольку центр не заполнен, условия относительно вольготные: в комнате с 9 койками живут сейчас трое. В здании есть учебные классы, большой спортзал, столовая, а снаружи — место для прогулок.
Направляются в центр в основном по решению суда, но есть и второй путь: например, если подростка поймали за правонарушение, а найти и вызвать родителей из другого города сразу не удается. В этом случае ребенок может находиться здесь до 48 часов.
Такие заведения, объясняют мне, не надо путать с так называемыми СУВУЗТ — специальными учебно-воспитательными учреждениями закрытого типа, что-то вроде школы-интерната для трудных детей, куда подростки попадают в возрасте от 11 до 18 лет на срок до 3 лет. Туда направляются те, кто уже бывал в центрах временного содержания и не сделал выводов, либо если изначально преступление было крайне жестоким. Есть также воспитательные колонии, куда могут помещать с 14 лет (за особо тяжкие преступления), и которые по смыслу ближе к обычным, взрослым колониям.
Что касается центра временного содержания, его задача — купировать проблему на ранней стадии. Я спрашиваю Андрея Шакина, каков, по его оценкам, процент патологических преступников? То есть тех, кто не подлежит исправлению в силу органических причин, условно, психопатов? Начальник центра отвечает, что видит ситуацию под другим углом.
«В основном к нам попадают, конечно, подростки из проблемных семей, — объясняет Андрей Шакин. — И часто бывает, что здесь, в центре, дети впервые видят белую простыню, впервые чистят зубы, узнают, что такое элементарная гигиена. Не редкость, что они потом спрашивают: „А как нам здесь остаться?“. Но у нас предельный срок 30 суток. И проблема в том, что, когда они возвращаются в свою среду, они снова подвергаются влиянию. То есть это чаще не вопрос генетики, это вопрос воспитания, внимания к ребенку».
Свой центр Андрей Шакин видит как железнодорожную станцию перед жизненной развилкой, где ребенок, изолированный от привычной среды, имеет несколько недель, чтобы перевести дух, подумать и принять решение, по какой ветке двигаться дальше. Один из путей — это спецучреждения, колонии, жизнь «профессионального» сидельца. Но есть и другая дорога: сделать выводы, оставить прошлое позади. Задача центра, по мнению Андрея Шакина, показать подросткам саму возможность иной жизни. Той, где проблемы не игнорируются, где есть самоуважение, самопринятие, но есть и ответственность за свои действия.
В центре дети заняты постоянно: расписание плотное, свободного времени практически нет. Благодаря дисциплине и вниманию, говорят сотрудники, многие дети наоборот оттаивают, оживают, начинают учиться и порой, возвращаясь обратно, удивляют своих школьных учителей. В обычной жизни они — плохиши с задней парты, а здесь у них появляется шанс проявиться.
В центре нет «шейминга», осуждальчества. Здесь все постояльцы не без греха.
«Мы принимаем их такими, какие они есть, со всеми их недостатками», — говорит Андрей Шакин.
Это тонкая тема. Многие люди, говоря о подростках-преступниках, занимают бескомпромиссную позицию: условно, наказать их так, чтобы впредь — ни-ни. Понять праведный гнев можно, другое дело, что срабатывает это не всегда.
Сценариев много. Порой родители запускают проблему, а когда, наконец, замечают, стремятся решить кавалерийским наскоком, обвинениями, пристыживаниями, побоями. Если проблема серьезная и ее корень не устранен, такое давление не делает ребенка лучше, скорее, окончательно рвет контакт с родителем. Без доверия нет влияния.
Есть другая крайность: нежелание родителей видеть в своих «корзиночках» ничего плохого принципиально. Здесь, по словам сотрудников центра, тоже нужна работа, потому что рано или поздно причины, толкнувшие подростка на преступление, отрикошетят по всей семье. Пребывание в центре — это способ отрефлексировать проблему и, возможно, решить на ранней стадии.
Встречаются подростки из криминальных семей, которые с детства приучаются к определенной модели жизни, где отсидка является не форс-мажором, а частью «карьерного пути».
«Да, бывают такие, приезжают, сразу же пытаются устанавливать порядки, но мы это быстро пресекаем», — объясняет Андрей Шакин.
Старший инспектор ЦВСНП Юлия Ведрова говорит, что часто приходится сначала работать с родителями. Посещения ими центра разрешены без ограничений, и некоторые увлекаются гиперопекой, ходят дважды в день, что не слишком полезно для адаптации ребенка в коллективе.
«Каждый раз, когда родители уходят, это стресс для ребенка, это по живому», — говорит Юлия.
Другие, приходя, начинают угрожать своему сыну или дочери (девочки тут тоже есть, живут отдельно). Они выговаривают, стыдят, обещают никогда больше не приезжать. И порой это тормозит прогресс: ребенок понимает, что возвращаться ему особо некуда.
Есть и родители, которые ничего не хотят знать о своих заблудших чадах: не приезжают и не звонят (телефоном можно пользоваться час в сутки).
«Это тоже очень бьет по детям: всем позвонили, а он один остался, — говорит Юлия. — Мы смотрим, неделя прошла, сами просим родителей: ну, вы хоть позвоните, поговорите. Был мальчик, он маме в трубку кричит: „Я тебе тут такие бусы сплел!“. А она ему, мол, какие бусы, что ты городишь? Потом приехала, он ей вручил, она поверить не может, что это ее ребенок».
В прошлом году через центр прошло более 170 человек, повторных случаев — 8. Основную причину рецидивов сотрудники центра видят в том, что ребенок, вернувшись в обычную жизнь, не получает внимания к своим проблемам: это касается и семьи, и школы. Если в центре им занимаются предметно, то в «дикой природе» все пущено на самотек, проблемы игнорируются, копятся, усугубляются, и постепенно ребенок перестает верить в возможность другой жизни.
«Есть дети лидеры, есть ведомые, — объясняет Юлия. — Некоторые легко попадают под влияние, им что скажут, то и сделают. Мы обращаем внимание на круг общения, даем советы родителям. Были случаи, когда они меняли школу и даже место жительства, и это помогало: рвалась связь с дурной компанией, проблемы исчезали».
Дети психологически пластичны, поэтому безнадежных случаев практически нет, говорит Юлия: ко всем подросткам так или иначе можно найти ключ.
«Когда они приезжают, некоторые замкнуты, стеснительны, хотя это от человека зависит, — объясняет она. — Мы начинаем разговаривать, подросток не отвечает, мы ищем другие темы, пытаемся понять, что именно беспокоит. Обычно на второй-третий день они уже осваиваются, соблюдают правила, участвуют в жизни».
В центре помимо школьных занятий ведутся уроки правовой грамотности. Я спрашиваю, есть ли те, кто просто не знает, что совершенное ими является преступлением и предполагает наказание?
«Почти все поступающие к нам понимают, что совершили преступление, но уверны в своей безнаказанности», — говорит Андрей Шакин.
Для усвоения основ законодательства здесь придумали даже отдельную игру вроде викторины.
В центр нередко попадают дети или подростки, обвиняемые в изнасилованиях, как и участники упомянутой истории. Я спрашиваю, откуда вообще берется такое явление: в 8-9 лет еще не прошло половое созревание, и где ребенок в принципе может набраться подобных идей? В семье?
«Вряд ли они видят это в семьях, думаю, сказывается доступность соответствующей информации: интернет, видео, всего достаточно», — говорит Андрей Шакин.
Напоследок начальник центра рассказывает, что предыдущая статья его слегка задела. В ней родители, шокированные заключением их детей в центр, назвали учреждение тюрьмой и со слов детей описали ужасы содержания в нем.
«Там так все расписано! — говорит Андрей Шакин. — В камере они у нас якобы целый день сидят, устав зубрят, говорить им запрещают! Все не так. В двухместную комнату их помещают на карантин только в первый день, чтобы не допустить в центре эпидемии, в остальном вы же видели условия. И разговаривать им не запрещают, и спортом они занимаются, и гуляют, и учатся. Мне немного обидно за наших сотрудников, потому что детям центра они уделяют больше внимания, чем своим собственным — проблема всех учителей и наставников. А родители представляют так, будто ребенка в карцер бросили и держат там круглосуточно».
Пребывание в центре, говорит он, не является формой исключительно наказания, скорее, это способ воспитания, попытка «перенастроить» ум ребенка, показать ему другую жизнь, заставить задуматься о будущем. Большинство такой опыт отрезвляет. Но есть и те, кто потом направляется в специальные учреждения закрытого типа, а бывает сами просятся туда.
«Да, мы не можем держать их более 30 суток, и бывает, в конце периода наши дети говорят: если я вернусь — опять начну заново, — объясняет Юлия Ведрова. — А в спецучреждениях они проводят до трех лет, что позволяет полностью вырваться из прежней среды. И еще там можно получить профессию, что для многих сразу плюс».
Пока мы разговариваем в коридоре, за дверью идет занятие. В комнате с большим экраном демонстрируется духоподъемный ролик, обсуждают «Зарницу», потом начинается викторина. Дети с азартом отвечают на вопросы. Возвращается Тимофей. Вид у него все такой же усталый. Юлия считает, что слова матери про отказ от него сказаны сгоряча, на эмоциях, но Тимофей в этом не уверен. Он понуро заходит в общий зал и садится с краю.
История о насилии в одной из гимназий Челябинска попала в публичное поле в конце января. Под подозрением было трое школьников, двоих вскоре отправили в упомянутый центр, при этом родители настаивают на их невиновности. Отдельно мы рассказывали, почему наказания поначалу избежал третий.
Начальник, конечно, хорошо говорит, да. Но:
1. Это МВД
2. Это Россия
Поэтому я бы делил на 2, как минимум. А ты как считаешь?
Мне судить сложно. Конечно, мне показали только красивый фасад. Как там за закрытыми дверями — не знаю. Не удивлюсь, если где-то в подобных центрах творится непечатная дичь. Конкретно в этом как будто нет: сужу по тому, как они легко и быстро согласились нас принять, банально, у них не было времени на подготовку матчасти и персонала, да и водили достаточно открыто.
Что касается «это МВД». Может быть, это отчасти плюс. Все-таки контингент в таких центрах сильно непростой, средний выпускник Педвуза с такими детишками-разбойниками, скорее всего, не справится, тут нужно сочетание жесткой дисциплины и эмпатии, поэтому все-таки я за то, что именно преступниками должны заниматься структуры, которые имеют такой опыт. Многие из этих подростков наверняка нигилисты-беспредельщики, то есть им как раз нужна «сильная рука».
Но то, что надо делить на два — согласен.
Хотя у меня именно к этому центру меньше вопросов возникло, скорее, само устройство нашего общество такого, что он выглядит островом среди моря общей социальной деградации. Ну, чего душой кривить: у нас общество беднеет, маргинализуется и много лет живет в условиях культа насилия. Какие центры справятся с трудными подростками, если государство само внушает им, что силовые методы — это круто, за это даже медали дают?
Согласен, да.